– Я превращаюсь в Кук, – пробормотала она себе под нос, вдруг осознав, что ее жизнь сжалась до коллекции старых фотографий, на которых она делала все то, о чем практически позабыла. – Это женщина, с которой я работаю. Она тебе понравится, очень похожа на твою маму.

– Умф-фх-х.

Они никогда не просили других людей их снимать, если не считать ту знаменитую фотографию, запечатлевшую образование их пары, так что на большинстве снимков они вжимались друг в друга, их лица были размыты и сливались в единое целое, заполняя собой весь кадр. На некоторых они целовались: мягкий профиль их сомкнувшихся губ, эфемерная, переменчивая улыбка Тима, переходящая в ее собственную. Еще пара страниц, и на фотографиях стали пробиваться окружавшие их декорации.

– Неужели мы стали меньше очарованы друг другом, как по-твоему? – спросила она, залившись смехом. – Судя по всему, мы перешли на пейзажи? – Лососевые пляжи, церкви, пустынные и переполненные площади, мосты в сумерках и на рассвете, снимки, сделанные тайком в недрах музеев и галерей. – Помнишь эту поездку? – Она показала ему страницу и указала на фотографию. – А этого парня? – На снимке был мужчина в одних кислотно-оранжевых шортах; он поднял удочку высоко в воздух, будто только что покорил океан. – Он пытался продать нам лобстера, который был нам совсем не нужен, а затем мы догадались, что под лобстером он подразумевал кое-что совсем иное. Помнишь?

Свободной рукой Тим указал на рыбака. У Кесты появилась надежда, что он начал вспоминать. Впрочем, скорее всего, он просто повторял ее жесты, продираясь через оцепенение, вызванное седативными.

Они вдвоем в самолете, держатся за руки, на лицах ликование; дальше – катятся на задних сиденьях рикш, пьяные и взволнованные. Горы, заснеженные и нет, они в ярких свитерах, солнцезащитный крем размазан по щекам и носам толстым слоем, будто на картинах неороманистов. Столько смеха, запечатленного в вечности. На одном фото Кеста держит перед собой гигантского тунца, которого поймал кто-то другой, но Тим хотел заснять его, потому что рыба была практически размером с нее. Кеста вспомнила виды и звуки, но не тех мест, где они побывали, а скорее безграничной радости Тима, которую он выражал в любой точке мира, где бы ему ни довелось оказаться вместе с ней.

Кеста заметила, что к концу альбома на фотографиях осталась только она. Вот она в темно-синем костюме с юбкой, на шее оранжевый бейдж – будто дань уважения гавайцам, – показывает куда-то себе за спину, но сам предмет остается не в фокусе. Она была похожа на неприветливую стюардессу, которая показывает, где находятся выходы из самолета.