Затем ударили запахи.
Обоняние бессмертного, привыкшее различать тончайшие ноты утренней росы на лепестках лотоса, захлебнулось от перегруза. Илья прикрыл глаза, заставляя себя не отступить перед обрушившейся смесью. Под ногами пахло плавящимся битумом и раскаленной каменной крошкой — старым городским асфальтом. С дороги тянуло гарью, пылью и горячим железом. От деревьев шла сухая смола. Это был агрессивный, грязный, но невероятно живой воздух.
Для бессмертного, чьи легкие столетиями знали лишь чистый эфир дворцовых садов, этот земной смог казался агрессивной, почти разумной формой жизни. Илья чувствовал, как сажа садится на горло, как бензиновая горечь царапает нос. В его родном мире даже запахи подчинялись строгой симметрии, каждый аромат имел свое выверенное место в гармонии дня.
Здесь же царил абсолютный, неконтролируемый хаос. Запахи накладывались друг на друга, вступали в химические реакции, гнили и плавились под безжалостным солнцем 1996 года. Однако в этом хаосе не было смерти — в нем пульсировала грубая, первобытная витальность. Этот мир жил на пределе своих возможностей, жадно потребляя кислород и выплевывая токсины.
Эльфийский принц прислушался к собственным ощущениям, ожидая почувствовать отвращение, но вместо этого где-то глубоко внутри шевельнулось давно забытое, почти атрофировавшееся любопытство. Это была не стерильная скука вечности. Это была настоящая, обжигающая реальность, ради которой он и рискнул шагнуть в слепящую геометрию портала.
Слух подвергся не меньшей пытке. Вместо привычного пения райских птиц или звона хрустальных подвесок на уши давил низкочастотный, непрерывный, утробный гул автомобильного трафика. Он проникал прямо в кости, заставляя вибрировать грудную клетку. Илья замер, превратившись в идеальную акустическую антенну. Он начал методично, слой за слоем, отсекать фоновый индустриальный мусор. Шум шин. Вой далекой сирены. Стук трамвайных колес. Шелест листвы. И, наконец, на самой периферии восприятия, сквозь частокол деревьев пробилась аномалия.
Недавно оборванный дребезг металлических струн еще висел в воздухе тонким, неприятным послезвучием. За ним тянулась не песня, а резкая человеческая тишина — та самая, которая возникает, когда десятки людей одновременно перестают говорить и смотрят в одну сторону.
Илья безошибочно определил направление. Там, где оборвался грубый шум, находилось скопление людей. Он сглотнул вязкую слюну, привыкая к сухому воздуху, и сделал первый, уверенный физический шаг навстречу внезапно замершей поляне.