— Клаус, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты пахнешь хорошо. Я люблю этот запах.

— Молчи, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не хочу молчать. Хочу говорить. Хочу… — Она замолчала, нахмурившись, будто пыталась вспомнить что-то важное. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Я споткнулся. Буквально — на ровном месте. Подошва скользнула по камню, и я едва удержал её в руках.

— Мила, пожалуйста, замолчи.

— Почему все просят меня замолчать? — она открыла глаза — мутные, невидящие, но в них всё равно горел тот самый огонь, который сводил меня с ума. — Я могу рассказывать про бутерброды. Ты любишь бутерброды? Я люблю. С маслом.

— Очень, — согласился я, не зная, смеяться или плакать. — Но сейчас не время. Давай сначала доберёмся до комнаты, а бутерброды потом.

Я толкнул дверь её комнаты ногой, занёс внутрь и осторожно опустил на кровать. Шёлковое платье разметалось по покрывалу, волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на меня оттуда, снизу вверх, и улыбалась. В горле пересохло, дыхание перехватило.

— Садись рядом, — попросила она, похлопывая ладонью по кровати. — Ты такой серьёзный. Будто собрался меня хоронить. Я ещё не умерла, между прочим. Просто пьяная. Ну, не пьяная, но… почти.

— Я собрался тебя осматривать, — ответил я, присаживаясь на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тошнит? Перед глазами двоится?

— Хорошо, — она пожала плечами, и это движение далось ей с трудом. — Немного кружится голова. И жарко. Очень жарко. Словно я в печке. Можно я к тебе прижмусь?

— Погоди, — я взял её за руку, проверил пульс. Частый, неровный, скачет, как заяц. Зрачки расширены, кожа горячая. — В целом ты под чем-то серьёзным. Тебе дали не вино. Что-то другое.

— Авианна сказала, что это просто вино, — Мила нахмурилась, и её брови смешно сошлись на переносице. — Ты думаешь, она меня обманула? Зачем? Мы же подруги. Вроде.

— Я думаю, она влила в твой бокал усилитель. Это не яд, но… Ты выпила один бокал, а чувствуешь себя так, будто выпила пару бутылок. Пульс как у колибри.

— Не может быть, — она покачала головой, но движение далось ей с трудом, и она замерла. — Она моя подруга. Она не такая. Она добрая. И крылья у неё красивые.

— Подруги так не поступают, — ответил я жёстче, чем хотел. — Подруги не подсыпают друг другу в бокалы сомнительные зелья.

Мила замолчала. Смотрела в потолок, моргала медленно, как сова, которая только что проснулась и не понимает, где находится.

— Зачем? — спросила она наконец, и в её голосе было столько искреннего недоумения, что у меня сжалось сердце. — Зачем ей это?