— Валерия, — объявил он, и кристалл засветился ровным золотым светом — тёплым, но не ярким. — Неплохо. Для дракона.
Валерия улыбнулась, гордо вскинув голову, и бросила на меня победный взгляд.
— Брунхильда — серебряный, — кристалл засветился холодным, металлическим блеском. — Миран — синий, глубокий, как ночное небо. Авианна — зелёный, как весенняя листва.
Потом он подошёл ко мне.
— Мила, — сказал он, и его голос дрогнул от того…
Кристалл вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Так, что я зажмурилась на секунду. Свет был белым — ослепительно белым, — но внутри него танцевали искры: красные, золотые, синие, зелёные. Как фейерверк. Как северное сияние.
— Это… это невозможно, — прошептал судья-дракон, вскакивая с места. — Такая совместимость бывает только у…
В зале повисла тишина. Я слышала своё дыхание. И чужое — затаённое, испуганное.
— Грязная человеческая девка, — прошипела Валерия, вскакивая с места. Её лицо побагровело, глаза метали молнии. — Ты что-то сделала с амулетом! Подменила! Подговорила мага! Ты не можешь быть совместимой с драконом! Ты никто! Ты грязь!
— Если кто-то ещё оскорбит мою невесту, — голос Клауса был тихим, но от него стыла кровь. Он сказал это не громко — но каждое слово падало, как камень, как приговор. — Я выгоню его сам. Немедленно. Без права возврата.
— Невесту? — вздохнула Валерия, и её лицо из побагровевшего стало белым. — Ты называешь её…
— Невесту, — повторил Клаус, и его голос стал громче. — Пока она участвует в отборе, она под моей защитой. Как и вы все. Невесты, участвующие в отборе.
В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит половица под ногой судьи-гнома. Судьи переглянулись. Судья-гном покачал головой. Судья-птица кивнул. Судья-дроу чуть заметно улыбнулась.
А я стояла, чувствуя, как жар заливает щёки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё переворачивается от его слов.
«Моя невеста».
Глава 18 «Ты с ума сошел, Клаус»
Клаус
Она заснула.
Я смотрел на Милу, которая сидела в кресле напротив, поджав ноги, с книгой на коленях. Её голова медленно склонилась набок, веки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.
Она даже не заметила, как провалилась в сон — слишком устала за эти дни, слишком много переживаний, слишком много всего. Тени от камина плясали на её лице, и в этом мягком, мерцающем свете она казалась мне самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.
Я замолчал на полуслове. Книга выпала из моих рук — я даже не заметил когда. Я просто смотрел на неё. Её лицо было беззащитным во сне — не колючим, не злым, не насмешливым, каким я привык его видеть днём.