Я люблю ее.
Когда меня совсем юным силой отобрали у собственной семьи и заставили покорно служить ее жестокому хозяину, я наивно полагал, что усердный труд и беспрекословное исполнение приказов помогут сохранить жизнь моим близким. Но это не помогло. Тот ублюдок забрал меня в качестве платы за их долги, после чего все равно хладнокровно вырезал весь мой род. Свою собственную страшную боль я отчетливо увидел отражением в глазах прекрасной, измученной двадцатипятилетней Харриет, когда мне самому было всего семнадцать лет. Именно тогда я впервые в жизни осмелился нарушить прямой приказ хозяина ради того, чтобы бережно промыть ее кровоточащие раны и крепко укутать ее хрупкое тело в своих руках. Вся моя дальнейшая служба превратилась в одну единственную священную миссию, заключавшуюся в том, чтобы однажды подарить ей спасение. И в тот самый день, когда мы общими усилиями прикончили того подонка, я наконец-то обрел в этой женщине свою новую семью. На протяжении долгих лет она оставалась единственным центром моей вселенной. Тем самым чистым светом, который заставлял меня продолжать жить.
Она всегда была для меня более чем достаточной, но я оказался слишком слеп, чтобы вовремя осознать одну простую вещь: меня всегда будет мало для неё.
Каким же монументальным, гребаным кретином я был все это время.
— Мне это необходимо, — негромко произнесла она после того, как между нами в очередной раз растянулись несколько минут удушающей тишины.
И хуже всего было то, что я прекрасно осознавал всю правдивость ее слов. Ей действительно было нужно планомерно выслеживать тех мужчин, которые когда-то ломали ее жизнь, и заставлять их платить по счетам кровью. Вот только я больше ни на секунду не верил в то, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Неужели я действительно готов провести остаток своих дней, послушно таскаясь за ней по пятам подобно побитому псу и жалобно вымаливая жалкие крохи ее внимания?
— Я знаю. Но как только мы покончим с этим делом, я ухожу.
Что именно полыхнуло в этот миг в ее потемневших глазах в ответ на мои слова: невыносимая боль или же слепая ярость?
— Что ж, да будет так.
Альфи выглядел мертвенно-бледным и совершенно потерянным, когда я приблизился к железной клетке. Горькое чувство вины безжалостно полосовало мои внутренности. Пускай этот парень и оставался нашим пленником, но в своей слепой ярости мы умудрились лишить его удовлетворения даже самых элементарных человеческих потребностей. Еда, чистая вода, мыло, простое человеческое присутствие. Даже нам двоим все это было сполна доступно.