— Сегодня только дважды? Я теряю форму.

— Не хами.

— А ты не дави.

Он поставил бокал на стол.

— Ты была у Ордынцева.

Не вопрос.

Констатация.

Я медленно кивнула.

— Да.

— Одна?

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Его губы сжались.

— И что ты там делала в десятом часу вечера?

— Разговаривала.

— О чём?

— О том, о чём не обязана перед тобой отчитываться.

Отец встал.

Мы почти сравнялись ростом, но от него всё равно всегда шло то самое ощущение силы, к которому я привыкла с детства. Обычно оно успокаивало. Сегодня — бесило.

— Обязана, когда речь идёт о нём.

— Нет.

— Есения.

— Нет, — повторила я уже жёстче. — Ты не можешь запрещать мне встречаться с человеком только потому, что тебе так удобнее.

— Это не человек. Это Ордынцев.

— И что?

— И то, что он старше тебя, жёстче тебя и опаснее, чем ты понимаешь.

— А ты не думал, что я, может быть, не хочу безопасно?

Глаза отца опасно сузились.

— Ты хоть слышишь себя?

— Отлично слышу. И впервые, между прочим, говорю тебе прямо: не лезь.

— Поздно.

Вот теперь стало совсем нехорошо.

— Что значит поздно?

Он выдержал паузу.

Слишком театральную.

Слишком тяжёлую.

— Это значит, что я уже поговорил с ним.

У меня внутри всё резко оборвалось.

— Когда?

— Сегодня.

— О чём?

— О тебе.

— Ты… — у меня даже дыхание сбилось. — Ты в своём уме?

— Более чем.

— И что ты ему сказал?

— То, что должен был сказать любой отец. Чтобы держался от тебя подальше.

Меня затрясло не от страха — от ярости.

— Ты вообще кто такой, чтобы решать это за меня?!

— Я твой отец!

— А не мой владелец!

— Пока ты живёшь в моём доме…

— Вот оно что, — перебила я, чувствуя, как от злости дрожит голос. — Значит, дело в доме? Хорошо. Отлично. Тогда мне нужно просто перестать здесь жить?

Он замолчал.

А я уже знала: попала.

Слишком точно. Слишком глубоко.

— Есения, не переворачивай.

— Нет, это ты не переворачивай! Ты хочешь контролировать всё — с кем я работаю, куда езжу, на кого смотрю, рядом с кем дышу! И прикрываешь это заботой.

— Это и есть забота!

— Нет! Это страх, что хоть раз я выберу не тебя!

После этих слов в комнате стало так тихо, что я услышала собственное сердцебиение.

Громкое. Бешеное.

Отец смотрел на меня так, будто я только что ударила его.

Может, так и было.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — произнёс он наконец.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда слушай меня очень внимательно. С Ордынцевым у тебя ничего не будет.

Я рассмеялась.

Тихо. Без радости.

— Поздно, пап.

Он замер.

Только на секунду.

Но мне хватило.

— Что именно поздно? — спросил он очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я почувствовала, как всё внутри собирается в кулак.

Сказать правду?

Сейчас?