Старообрядческое кладбище мало чем отличалось от наших, канонических. Разве что кресты под крышей. Если не ошибаюсь, подобные кресты именуются голубцами. Вживую я таких не видел, только на фотографиях.

Крестьянского бунта, связанного с самодурством городского начальства, потребовавшего откопать покойника, не произошло. Наверное, если бы мы посягнули на поля или покосы, могли бы и за топоры взяться, а тут нечто иное. Слухи об убийстве наверняка распространились, а убийства нормальные люди не жалуют.

Но я, как последний дурак, время от времени засовывал руку в карман и нащупывал рукоять револьвера, раздумывая – не замерзла ли на морозе смазка.

Народ, разумеется, толпился – как же без этого? Но городовые, а также мы с Абрютиным, изображали оцепление, чтобы не подпускать к могиле ни безутешную вдову, ни сирот. Но я, хотя и озирался, не усмотрел никого, кто напоминал бы вдову или сироту. Если это на самом деле убийство, скорее всего, его совершили домашние. И они могли и не прийти. Не подались бы в бега. Далеко-то не убегут, но лови их потом.

Холм был свежим, земля, насыпанная над гробом, достаточно рыхлая, не промерзла, поэтому копари, озадаченные старшиной, управились быстро. Хуже было, когда гроб начали извлекать из земли. Но с присказками и «малой механизацией» дело пошло.

Когда мужики вытащили гроб, все дружно сняли шапки.

– Здесь крышку открывать будем? – повернулся исправник к Федышинскому, околачивавшемуся рядом с могилой. – Может, посмотрите его прямо здесь, а потом снова закопаем?

– Еще чего не хватало, – фыркнул доктор. – Какой дурак на морозе покойника осматривать станет? А просто посмотреть мало – нужно как следует. Может, еще и вскрытие придется делать. Господин следователь с меня акт вскрытия затребует.

Конечно, затребую, если потребуется. Ишь, почти в рифму. Но если причину смерти удастся установить без вскрытия, так и ладно. И мне, и суду присяжных достаточно просто акта осмотра тела.

– Так что, в Череповец повезем? – озабоченно спросил Абрютин. – Иван Александрович, ваше мнение?

Я покачал головой:

– В город везти – долго, да и смысла нет. Зря мы, что ли, с собой господина Федышинского брали?

– Я что – предмет неодушевленный, чтобы меня с собой брать? Сундук какой или чемодан? – сразу же оскорбился доктор, усмотрев в моей фразе некий намек.

Чего это он крысится? Не говорил я про него, как про неодушевленный предмет. В санях он лежал вполне себе одушевленный, даже храпел.

– Михаил Терентьевич, что же вы, словно неродной? Это я так, образно, безо всякой задней или передней мысли, – принялся я юлить, стараясь быстренько подольститься к нашему эскулапу и унять его праведный гнев. Ишь, нашел время обижаться. А ведь обидится, придется мне акта месяц дожидаться. Но сама бумажка ладно, подождет, а вот причины смерти?