Первым на допрос мне доставили Тимофея Ларионова. Здоровенный малый, ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные – фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:

– Ваше благородие, пишите: батю я убил.

За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может, наставления по бальзамированию или историю отравлений), притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.

– Отрадно, что вы решили сделать признание, – похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? – Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже… Итак, почему вы убили своего отца?

– Я отделиться хотел, – сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать, что такое «отделиться». Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.

– Отделиться, отселиться от отца и матери, так?

– И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?

– Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?

– За то и убил, – горько вздохнул Тимофей. – Вот этими вот руками.

Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:

– Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и злословящий отца или мать смертью да умрет». – Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: – Кто ударит отца своего или свою мать, того должно предать смерти.

Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.

Чистосердечное признание – это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.

Вот только засмотрелся я на кулаки парня. Крепкие, конечно, здоровые, но что-то меня в них смущало. Неправильные кулаки для убийцы. А вообще, зачем он начал цитировать? Такое впечатление, что человек сам себя начал накручивать.

– Кулаком, стало быть, вы его и убили? – решил уточнить я.

– Не хотел я его убивать, случайно вышло. Поссорились мы. Он меня вдарил в грудь, а я ему в ответ. Сам не понял, как вышло. Ударил раз, а батя упал, с лестницы брякнулся, шею сломал.