– Так били-то вы его кулаком? Которым? Правым или левым?

– Кулаком, а чем же еще? – удивился крестьянин. Согнув правую руку, сжал ладонь в кулак и продемонстрировал: – Вот этим вот.

Слегка повысив голос, я позвал:

– Михаил Терентьевич, вы на месте? Если не сложно – зайдите ко мне.

Федышинский тотчас же появился в комнатке. Слышал ведь все, ему самому любопытно, но медикусу нужно проявить свой характер.

– Ну-с, господин следователь, зачем звали? Что вам угодно-с?

Ухватив руку Тимофея, показал ее доктору и попросил:

– Ваше высокородие, гляньте на орудие преступления. Подследственный уверяет, что отца он убил кулаком. А мне в это почему-то не верится.

Федышинский бесцеремонно ухватил кулак крестьянина, словно это была рука очередного трупа. Посмотрев, фыркнул и отпустил конечность мужика.

– И правильно, что не верится, – заявил доктор. – Даже если допустить, что удар был нанесен кулаком, – в чем я сомневаюсь, – то на кулаке от такого удара остались бы повреждения – ссадины или хотя бы царапины. Времени прошло совсем мало, механические повреждения кожи не успели бы затянуться. А здесь кулак чистенький, безо всяких следов. Если бы в кулаке был кастет зажат, тогда еще можно поверить, а так – нет.

– Нехорошо, Тимофей Паисиевич врать, очень нехорошо, – покачал я головой. – Понимаю, что ты стараешься кого-то спасти, но не получается у тебя. Врать не умеешь. А ты теперь и сам срок заработал – за недоносительство, за укрывательство, а теперь еще и за попытку помешать следствию. Так кого от каторги-то спасаешь?

– Никого не спасаю, это я батю убил, – упрямился Тимофей. Подумав, радостно брякнул: – Была у меня свинчатка, запамятовал я. Точно, свинчаткой бил. Пишите, ваше благородие, свинчатка была зажата, ей и убил.

Я подпер подбородок собственными кулаками, посмотрел на мужика, стараясь, чтобы взгляд был как можно жалостливее, вздохнул:

– И опять ты врешь. Я же тебя спрошу – где свинчатка? Ответишь, что выкинул?

– Выкинул, правильно, – радостно закивал Тимофей, довольный подсказкой.

– Так кто отца-то убил? Мать или жена?

От моего вопроса парень словно бы отшатнулся.

– Нет, Ганька не убивала, – торопливо заявил он, а потом добавил: – И маманя не убивала. Говорю – это я батю убил. Вяжите, в тюрьму везите. Я на том стоять буду – я убил, свинчаткой.

Ганька – это уменьшительно-ласкательное от Агафьи? Любит Тимофей жену. И мать тоже любит. Что ж, вроде бы здесь все ясно. Парень, в сущности, уже все рассказал.

– А кто нос из теста догадался слепить? – поинтересовался я, как бы между прочим. Но, на всякий случай, пообещал: – Говори, не стесняйся. За слепленный нос ничего никому не будет.