– Я подлажил колцо и сказл отцу, – понурил голову поручик.

– Зачем?

Сомов-младший собрался с силами и абсолютно чисто и членораздельно сказал:

– Отец постоянно ставил в пример эту стерву. Как мой родной отец мог считать, что дочь казнокрада может оставаться благородной барышней?

– Ясно, – кивнул я. Что ж, все-таки я оказался прав. Хорош бы я был, если бы Сомов сейчас опять принялся отпираться? Что-то у него еще осталось от совести.

– Жалобу подавать не станете? – еще раз уточнил Абрютин. Дождавшись моего покачивания головой, исправник деловито сказал: – Что ж, господа… Вот все и решилось. Но я пока не отправил своего сообщения ни губернатору, ни в военное ведомство.

Василий Яковлевич полез в карман и вытащил из него револьвер.

– Вот этот револьвер мне передал господин следователь, – сообщил исправник. – Чей он?

– Поручика Хмелевского, – отозвался коренастый.

– Вот и ладно, – кивнул Абрютин, положив револьвер рядом с хозяином – долговязым поручиком. – И вот еще… – Василий Яковлевич выложил рядом с оружием четыре патрона. – Господа, еще раз повторю, что доклад о вашем поступке я никуда не отправлял.

Мы не стали откланиваться, просто вышли из комнаты и отправились за верхней одеждой.

– А кто-то опасался, что отписываться придется. Уж не господин ли надворный советник о том переживал? – хмыкнул я.

– А я подумал – писать все равно придется, уж лучше так.

Мы с Абрютиным уже сидели в санях, когда со стороны дома послышалась стрельба. Дождавшись, пока прозвучит третий выстрел, вздохнули.

– Не думал, что они так быстро все изладят, – хмыкнул я.

– А чего тянуть? – философски изрек Абрютин. – Я вообще поначалу считал, что у них духа не хватит. Нет, еще не все потеряно…

– Сами сходим или городового пошлем? – поинтересовался я.

– Придется самим идти, – вздохнул исправник. – Городового лучше за доктором отправим. Пусть зафиксирует.

– Федышинский меня точно четвертует, – грустно заметил я. – Может, удрать по-быстрому?

– Ничего, мы потом все вместе графинчик уговорим, он все и простит, – бодро заметил Абрютин. – Дознание по самоубийству господ офицеров я проводить не стану, пусть военный суд этим занимается или полковой командир озаботится. Рапорт напишу, а ты распишешься, как свидетель. Еще твой прежний рапорт придется переписать и городовых озадачить.

Ну да, револьвера в моем дворе не было. А рапорт я перепишу, бумага стерпит. И шума никто поднимать не станет. Нам с Абрютиным это не нужно, а уж военному министерству – тем более. Разумеется, государю доложат о тройном самоубийстве офицеров, но уж лучше так, чем суд над тремя дураками.