Грубые пальцы сомкнулись на её ладони. — Почему?

— Потому что мне хочется думать, что мы… друзья, — хрипло сказала она.

— Друзья. — Это слово прозвучало в его устах так, будто он не привык к такой мысли.

— Не говори мне, что у тебя никогда не было друга, Кадра. Это нелепо. — При всей его жестокости, он не был одиночкой: его любила значительная часть публики, его уважали стражники.

— У меня есть люди, с которыми я говорю.

Чёрт бы его побрал. — Быть друзьями — значит не предавать друг друга, даже когда у тебя есть власть это сделать. Это ведь то, о чём ты просил меня всё это время, не так ли? Выбрать тебя.

— Да, — отрезал он.

Наконец-то всё встало на свои места: почему он хотел видеть её на своей стороне, почему приказал ей прийти в свою башню. Она долгое время пребывала в аду, но этот человек окопался в самых его ледяных глубинах.

— Значит, мы друзья, — пообещала она.

Он мягко улыбнулся.

— Это объявление о верности?

Она цокнула языком.

— Это решимость спасти тебя от отравления кровью, вот что. Не могу позволить тебе умереть, когда я нажила врагов в лице половины Тетрархии. Защищай меня, чёрт возьми.

С грубым смешком Кадра откинулся на спинку дивана, потянув её за собой.

— Не знаю, должна ли я поблагодарить тебя или ударить кинжалом, — пробормотала она. — Но я приняла бы те же решения, даже если бы тебя здесь не было. Хотя последствия были бы куда хуже, если бы моим Тетрархом были Аэлиус или Туллус.

Вся ирония исчезла из его глаз.

— Не благодари меня, Сарай.

— Не притворяйся монстром, Кадра.

Он выглядел задумчивым.

— Я никогда им не притворялся.

— Ты невыносимый человек, Кадра. — Она глубоко вздохнула. — Но я не думаю, что ты злой.

Она знала, что такое зло. Видела его в трещинах многих душ. Но оно не было всей сутью человека, который держал её сейчас и который выглядел ошеломлённым от мысли, что он, возможно, не злодей.

— И когда ты это решила? — тихо спросил он.

На расстоянии всего в ладонь его бездонные глаза вблизи казались ещё более поглощающими, но привычная жестокость, вечно обитавшая в них, исчезла, уступив место чистому, неприкрытому голоду. С напряжёнными висками он смотрел на неё сверху вниз, и она до боли хотела сократить это расстояние, сделать шаг навстречу бездне.

Её дыхание перехватило.

— После того как умер Хельвус.

— В тот день, когда я стал хавидским садистом.

— У меня были претензии к тому, как ты это сделал. Но не к тому, почему. А теперь… я даже не могу заставить себя ненавидеть первое.

— Почему?

Сарай облизнула пересохшие губы. Ответ, который он искал, вертелся у неё на языке, и она бы произнесла его, если бы не мрачное выражение его лица. В нём читался голод, но он был крепко заперт за воротами, которые Кадра, казалось, не собирался открывать.