Она не пошевелилась. Не повернулась, чтобы взглянуть на своего спутника. Она уже однажды обманула сама себя. Если сделает это снова, она, возможно, уже никогда не сможет остановиться.

— Он выглядит лучше обугленным, — пробормотал прекрасный голос. — Но я думал, ты не одобряешь сожжения.

Её нижняя губа задрожала.

— Ты не обязана прощать меня, — продолжал голос. — Ты ничего мне не должна. Но я должен спросить.

Она упорно смотрела прямо перед собой, пока его голос не стал чуточку хриплее.

— Кажется, у меня в груди не хватает дыры. Ты ведь ничего не знаешь об этом, верно?

Она взорвалась:

— Из всех хавидских вещей, над которыми можно шутить… — Она резко повернулась к нему и замерла.

С глазами-кинжалами и жестокой усмешкой на губах Дреневан бу Кадра, мучитель её сердца, сидел рядом с ней — абсолютно невредимый.

Я никогда не говорил, что откажу тебе в его возвращении , — прошептал ледяной голос у неё в голове. И если бы она могла пошевелиться, она бы осела на пол и разрыдалась от облегчения.

Взгляд Кадры скользил по её чертам, опускаясь на руку, которую она почти разрубила пополам. С грубым проклятием он потянулся к ней, но замер, как только его руки коснулись её кожи: тяжесть прошлого легла между ними.

Осознавая, что на них устремлены сотни глаз, она устало поднялась и протянула к Кадре свою здоровую руку.

— Боги ответили, — провозгласила она толпе и лишь слегка поморщилась, когда площадь взорвалась ликующим рёвом. После этого у неё не осталось слов.

Кассандана взяла управление на себя, прижимая руку к раненому плечу. — В грядущие дни нам предстоит многое сделать. Записать всё, что здесь произошло, и выстроить гарантии, чтобы не допустить повторения подобного. Но это заботы будущего. Сегодня мы отдыхаем и залечиваем раны. Мы соберёмся вновь через четыре дня, — произнесла она слабым голосом, и её слова встретили новыми приветственными криками.

Зрители на Эквитасе начали расходиться. На помосте Анек покачали головой, выглядя ошеломлёнными, прежде чем дать понять, что они и Кассандана уходят. Цисура, лишившаяся поддержки своей фракции, безразличным взглядом проводила толпу, а затем тихо ушла следом. Гай повернулся к ним, низко поклонился, а затем потащил обугленный труп Аэлиуса со сцены — тело глухо стучало о каждую ступеньку.

И тогда остались только она и Кадра. И правда между ними.

За прошедшие минуты его лицо снова стало непроницаемым, глаза — осторожно пустыми, когда она повернулась к нему. Пытаясь разрушить это жёсткое спокойствие, она бросила ему перчатку.

— Я вижу, ты хорошо заботился о моей ленте, — начала она и заметила, как по его телу пробежала почти незаметная дрожь. Она знала — он ждал упрёков и осуждения.