— Такие только на выброс или на постель сгодятся, — грустно усмехнулась Марика, обустраивая ее лежанку, когда закончился ужин. — Не все руки, знаешь ли, подходят для достойной выделки. Мои — только стреляют и режут хорошо. Так что, девочки эту работу мне больше не доверяют. Посмотрим, как выйдет у тебя.

— Так, вы меня прогоните, если не выйдет? — озаботилась Рида.

Снимать шкурки с животных ей не приходилось. Она только баранов стригла и то, в глубоком детстве.

— Конечно, — ответила Марика, но следом громко рассмеялась.

У нее был такой залихватский, низкий смех. Сейчас, оттаяв и утолив голод, Рида обратила на него внимание. Он был необычный, напоминавший довольный рык сытого зверя. Хотя Рида больше боялась того, что вновь окажется на морозе, одна посреди леса.

— Да шучу я, — бросила Марика. — Посадим тебя мясо солить. Готовить-то ты умеешь? Хотя с засолкой даже Абата справится. Но, если честно, мы с Катариной ничего ей не поручаем, кроме как заварить чай. Ее отправить готовить, что меня поставить обрабатывать шкуры, а Катарину попросить что-нибудь не забыть. Это как безрукому велеть выращивать пшеницу посреди сугробов. Хотя в охоте нам нет равных, ни одной из нас, уж поверь.

Марика велела устраиваться отдыхать и спешно покинула комнату, желая обсудить с сестрами новое распределение обязанностей. Рида запретила себе думать о том, что она пытается скрыть от нее дурное отношение подруг. Хотя обратила внимание, что ее лежанку поставили в стороне от остальных трех. Несмотря на радушное гостеприимство, они считали ее чужой. Но она не рассчитывала на иное отношение. Ей было достаточно того, что ей предложили. Постель была грубоватая, но удобная и теплая, Рида похлопала руками по шкурам. Крыша над головой хорошо защищала от ветра и снега. Сытные завтрак, обед и ужин были обеспечены. И она наконец вновь была свободна, насколько могла себя так чувствовать среди заснеженных гор.

«Быть может, на этот раз все сложится?» — с надеждой спросила она себя и глубоко зевнула. Потянулась и легла на лежанку.

Она странно себя чувствовала: тосковала и печалилась из-за дочери и потерянной силы и одновременно ощущала радость оттого, что тело было сыто, находилось в тепле и готовилось к отдыху. Даже ноги не напоминали об усталости, накопившейся за неделю тяжелой дороги.

Рида уже засыпала и из-под опущенных ресниц лениво окидывала взглядом большую комнату, с единственным крошечным окошком и почти пустую, если не считать четырех лежанок и пары сундуков у стены, на одном из которых горкой возвышалась наваленная верхняя одежда, а на втором — кремень и маленькая каменная статуэтка с крошечными зелеными камушками, вставленными в глаза.