— Говорят, в этих интернатах не слишком хорошие условия, — с сомнением протянула Анна. — Болезни, драки, грязь, жесткая дисциплина.

— Да все то же самое можно сказать про любое военное училище, кроме парочки элитных, — усмехнулся Линден. — Хотя за бардак в казарме и грязную форму нас наказывали так, что приходилось быть чистюлями.

— И как нам вызвать эту вашу комиссию? — глухо прозвучала реплика с дивана.

— Может быть, все-таки стоит обдумать другие варианты?

— Да что там обдумывать…

— Обдумывайте дальше. Пока вы будете думать, что делать с одной комиссией, сюда приедет другая и вышибет меня с работы.

Разговор ушел на второй круг. Здравое предложение директора Нубы тонуло в пучинах непреднамеренного многословия. Анна высказывалась против интерната, но ничего не могла посоветовать взамен, Петер требовал поторопиться. В дремлющем сознании Рессела делились, множились и переходили одна в другую разнообразные комиссии, к которым он прибавил еще и ту, что недавно выдала ему заключение о профнепригодности. От этих мыслей у Джона заболела голова. На губах горчил привкус табака, в колене шевелился буравчик.

— Хватит, — сказал Джон и резко выпрямился. — Давайте вернемся к тому, о чем шла речь в самом начале.

— Вы… — Наира не была знакома с Ресселом; она привычно поискала взглядом именную нашивку на одежде и не нашла ее — Джон больше не носил форму.

— Я капитан того корабля, который привез мальчика на станцию. Вернее, был им. И сейчас я отведу его к себе, но только потому, что не хочу, чтобы стажер медслужбы Димитров потерял работу из-за нелегального пациента. Вызывайте педагогическую комиссию, и будет прекрасно, если через пару дней они действительно его заберут. На этом предлагаю считать наше собрание закрытым и разойтись по своим делам.

— Времена, когда капитанов украшала грубость, давно прошли, — бросила Наира и заговорила о процедуре передачи ребенка под опеку государства.

В голосе директора не чувствовалось ни холода, ни раздражения, но теперь каким-то образом получалось так, что Наира обращалась ко всем, кроме Джона, и тот даже не понял, в какой момент они с Линденом и Петером снова остались втроем: обе женщины ушли. Практикант зевнул и потер взлохмаченную макушку.

— Ну что ж, пора выпускать на свободу нашего юного друга. Вообще я плохо представляю, Джон, как вы с ним справитесь. Вы хоть когда-нибудь имели дело с детьми?

— Нет, — сказал Рессел, и это была правда.

Весь его опыт общения с детьми ограничивался тем, что по просьбе прежнего директора школы, иногда приглашавшего на еженедельные ученические собрания сотрудников разных служб Четвертой, Джон однажды провел с учениками беседу о работе на дальних рейсах. Вернее, он целый час монотонно говорил о грузовом флоте и подготовке пилотов, о типах кораблей и систем управления, о том, как проходит стандартный полет и как не допустить аварии, а школяры ерзали на местах и косились на дверь и сидевших в заднем ряду педагогов. Под конец Рессел даже немного увлекся и нарисовал на доске схему классического маневра для захода на посадку, но заинтересовать аудиторию ему так и не удалось. Дети вежливо поблагодарили Джона и разбежались, а Линден, присутствовавший на провальной лекции, деликатно шепнул ему, что в целом все прошло неплохо, но как-то без огонька, без воодушевления, на что Рессел честно ответил, что именно так — без воодушевления — сам он и отнесся к этой идее.