Рессел давно мечтал о сигарете и пересчитывал цветные квадраты на полу и стенах — это отвлекало от боли в колене и гасило нараставшее раздражение. Обмен репликами между Петером и двумя членами комиссии все больше напоминал прения в суде, и Джон решил вмешаться.

— Насчет самообслуживания. Сегодня с утра он сам оделся, — негромко сказал он.

Чиновники обернулись к нему с легким недоумением, и Джон понял, что его присутствие озадачило их сильнее, чем смысл сказанного. Рессел даже не был уверен, правильно ли его расслышали.

— Десять минут назад вы сами позволили мне остаться, — подсказал он. — Вообще-то вы могли бы спросить у меня, откуда здесь взялся этот ребенок и как он провел последние двое суток.

— Это нам известно со слов уважаемой директора Нубы, — ответила женщина.

— Еще вы могли бы прочитать медкарту, которую я дал вам до начала нашего собрания, и узнать, что мальчишка не говорит и что совсем недавно его чуть не убили в драке, — с досадой произнес Петер. — Если принять во внимание эту деталь, его нынешнее поведение, я полагаю, покажется не таким уж странным. Социальную запущенность тоже не стоит сбрасывать со счетов. Этим ребенком никто и никогда не занимался.

— Им займутся в интернате — если вы, конечно, не станете препятствовать тому, чтобы он там оказался. Но в таком случае вам придется следить за ним и дальше — до приезда особой комиссии в расширенном составе, — отрезала женщина, опять принимаясь писать.

— А это, насколько мы видим, неудобно для всех — у каждого из вас много работы, — прибавил ее коллега.

Тяжесть этого довода обрушилась на собравшихся, и возражать не стал никто. Представитель государства убрал с поверхности стола виртуальную клавиатуру.

— Теперь мы хотели бы перейти в пустой класс и составить окончательное заключение, — сказал он, и члены комиссии вышли.

Рессел подумал, что двое из отдела образования исправно соблюдали все, что касалось канцелярской стороны дела, сохраняя при этом полное безразличие к его сути. Формальный подход, явленный во всей своей беспощадности, был хорошо знаком Ресселу по врачебным освидетельствованиям в войсках и на гражданской службе. После ранения Джона быстро уволили из армии, а позже, когда государству понадобились умелые рабочие руки, его без лишних проволочек зачислили в грузовой флот, снова разрешив ему летать. В Четвертой врачи не слишком интересовались его коленом, раз за разом по инерции признавая опытного пилота годным к нагрузкам, и если бы не ряд неудачных совпадений, Рессел и дальше жил бы так, как привык, до самой отставки по возрасту, о которой собирался подумать ближе к шестидесяти. Понаблюдав за работой государственной комиссии в школе, он усмотрел некую горькую иронию во всем, что довелось пережить ему самому. Сильнее захотелось курить. Джон встал с дивана и едва не скривился от боли.