Джон снова грустно усмехнулся. Свойственные юноше грубоватая прямота и непосредственность — вместе с количеством сигарет, совместно выкуренных за время знакомства, — настраивали на доверительный лад, и Рессел, который не хотел отвечать, неожиданно для самого себя заговорил о том, что беспросветно тяготило его с момента возвращения из последнего рейса.

— Никогда не думал, что давным-давно зажившая рана вдруг во второй раз испортит мне жизнь. Обидно, представьте себе. Меня четырежды серьезно подбивали, но я добирался до наших позиций и благополучно садился — я ведь умел и драться, и гореть, и падать, и делать вид, что нет уже ни меня, ни моей машины, и не боялся почти ничего. Всю войну без царапины. А тут какой-то осколок, да еще прилетевший на земле, по случайности. Я даже почти не хромал, и вот…

— В последние год-два вы летали только потому, что городская медслужба не слишком внимательно относится к переосвидетельствованию сотрудников с большим стажем, — сказал Петер. — Лично я бы вас списал. Жаль, но приходится это признать.

— Признаю. От этого не легче. Двадцать лет я прожил заведенным порядком, а теперь все пошло наперекосяк. Я улетаю на базу, чтобы восстановить этот порядок, понимаете?

— С трудом. Не кажется ли вам, что незнакомый ребенок, во всех смыслах запущенный и психически нездоровый, плохо соотносится с желанием вести упорядоченную жизнь?

Пока Рессел раздумывал над ответом, Петер загнал его кружку в угол стола, выстроив вокруг нее комбинацию из двух банок с подсластителем и аптечки. Каковы бы ни были правила игры, Джон приближался к поражению, но сдаваться не собирался.

— И я, и этот ребенок — мы оба попали в крупную передрягу, — сказал он. — Думаю, вдвоем нам будет легче выпутаться. А может быть, и нет. Мне кажется, стоит попробовать.

— А может быть, вы все-таки попробуете объяснить мне, почему вы хотите это сделать? — нетерпеливо спросил юноша. — Борьба за справедливость? Убеждения? Я думал, это по части вашего второго пилота.

Рессел пожал плечами. Если бы он влезал во все истории, в которые следовало вмешаться ради убеждений, он потерял бы работу, а то и жизнь, гораздо раньше, заодно лишив Четвертую корабля с грузом или устроив катастрофу, однако вспоминать подходящие случаи ему хотелось не больше, чем спорить о понятии справедливости и способах ее утверждения в границах исследованного пространства. Иногда Джон вообще жалел, что житейские разговоры не могут быть такими же точными и краткими, как переговоры с диспетчером. Линден — другое дело, тот никогда не упускал возможность поболтать. Подумав о напарнике, Джон вернулся к чувству тяжелой утраты; оно не покидало его второй день, хотя Линден был жив, здоров и, вполне вероятно, счастлив.