Какая я, к черту, творческая натура?!
Чтобы быть творческой, нужен талант. А у меня его ноль целых, ноль десятых. Я не умею петь — мне словно медведь на ухо наступил (что, учитывая мои проблемы со слухом, звучало как злая ирония). Я не умею рисовать — мои человечки выглядят так, словно пережили ядерный взрыв. А про танцы я вообще молчу: если я выйду на танцпол, люди вокруг рискуют получить черепно-мозговые травмы от моих летящих локтей.
Я долго думала, как назвать то состояние, в котором я пребываю по жизни. Это не творчество. Это, скорее…пространственный кретинизм вперемешку с хронической потерей реальности. Или, если звучать более научно,перманентная дискоординация личности . Да. Я просто классическая, эталонная раззява.
Если у меня нет парня, нет долгов, нет врагов… Значит, моя беда пришла оттуда же, откуда приходили все мои переломы. Из моей рассеянности.
Я куда-то не туда зашла? Что-то не то сделала? Наступила кому-то на ногу, а это оказался криминальный авторитет?
Память лихорадочно перебирала последние дни. Дом. Остановка. Автобус. Колледж. Лекции. Практика в городской больнице, куда нас отправили на этой неделе. Обед в столовой. Дашка. Красное платье…
Больница!
Я замерла, сжимая в руке вилку. Последние три дня я проходила практику в отделении хирургии. Мы разносили карточки, мерили давление, бегали с пробирками в лабораторию. Больница огромная, коридоров сотни, дверей — тысячи.
А что, если я, в своей привычной манере «летая в облаках», открыла не ту дверь?
Но я ничего такого не помню! Никаких трупов, никаких мафиозных разборок. Люди в белых халатах, пациенты в пижамах. Запах хлорки и столовского супа. Всё! Если бы я увидела что-то страшное, я бы испугалась, я бы запомнила. А я ничего не видела.
И уж тем более ничего неслышала . В шумных коридорах больницы мой старый аппарат часто сбоил, выдавая только белый шум и обрывки фраз.
Так за что?! За что меня пытались задушить моей же собственной подушкой?!
Входная дверь тихо скрипнула, выдернув меня из панического водоворота. Послышался шорох пакетов.
Я вздрогнула и выпрямилась на стуле. В кухню вошел он. Мой лысый спаситель.
Он сбросил кожаную куртку на пуф в прихожей и прошел к кухонному острову. В его огромных, пугающих руках, на костяшках которых всё еще виднелась запекшаяся кровь, лежали два бумажных пакета.
Этот контраст был настолько сюрреалистичным, что мой мозг просто отказался его воспринимать.
Монстр поставил пакеты на столешницу, вымыл руки под краном, стряхнул воду и, опершись ладонями о стол, внимательно, тяжело посмотрел мне прямо в глаза.