— Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? — с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. — Шифров нет, но если открытым текстом…

— Отставить эфир, Шуруп, — сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. — Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы — сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.

Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.

В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.

— Русский командир… — старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. — Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.

Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.

— Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.

Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.

В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.

— Куда! Лежать, я сказал! — зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. — Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!

— Товарищ прапорщик, да я в норме! — возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. — Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…