Дед прошёл первым. Под мышкой он нёс картонную коробку с дырками, из которой доносилось мерное цоканье, словно кто-то внутри выстукивал морзянку когтями по картону.

— Заходите, — я кивнул на стул. — Что у нас?

— Да вот, дочка, — дед поставил коробку на стол и откинул крышку. Внутри сидела птица. Точнее, помесь совы и ящерицы, с круглой головой, жёлтыми глазами и чешуйчатыми лапами, которыми она цеплялась за край коробки и смотрела на меня с тем вежливым недоумением, с каким воспитанные животные смотрят на незнакомцев. — Филинка моя. Десять лет уже со мной. Тут когтищи начали слоиться, и клюв треснул на кончике.

Я осмотрел филинку. Обычная возрастная деградация когтевых пластин, ничего серьёзного — подточить, обработать укрепляющим составом, и будет бегать ещё десять лет. Клюв — поверхностная трещина, даже не до живой ткани.

Работа заняла минут пять. Филинка вела себя идеально: спокойно, без клевков, только один раз повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела мне в глаза с такой проницательностью, что на секунду мне стало неуютно.

«…руки аккуратные… не больно… терпимо…»

Я закончил, посадил филинку обратно в коробку и выписал рецепт на когтевой бальзам.

Дед расплатился, убрал коробку под мышку и встал. Потом не ушёл, задержался у стола, и по его лицу я видел, что он хочет что-то сказать, но подбирает слова, как люди его поколения подбирают их, когда хотят похвалить, но не хотят показаться сентиментальными.

— Слушай, сынок, — сказал он наконец и негромко хлопнул ладонью по столу, как ставят точку в конце фразы. — Я в очереди два часа стоял и за тобой наблюдал. Как работаешь, как с людьми разговариваешь, как зверей держишь. Ловко. Давно таких уверенных рук не видел. Мой батя ветеринаром был, так что я знаю, о чём говорю.

Он помолчал. Потом кивнул, больше себе, чем мне, и пошёл к двери.

— Спасибо, — сказал я ему в спину, и сказал это искренне, потому что комплимент от человека, который понимает, что видит, стоит дороже любой рецензии.

Дед обернулся на пороге:

— Только ты, сынок, навес над дверью поставь. Бабки все простудятся в очереди, и рекламу тебе будет давать некому.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Осталась девушка, последний пациент.

Она вошла тихо, прижимая к груди клетку, завёрнутую в тёмную ткань, и села на стул с такой осторожностью, будто ткань скрывала что-то хрупкое, способное рассыпаться от неловкого движения.

— Здравствуйте, — голос был тихий, с лёгкой хрипотцой. — Мне Зинаида Павловна сказала, что вы… ну, что вы хороший.

— Покажите зверя, — сказал я мягко.