Я поставил клетку на свободный край стола и отступил на шаг.

— Ксюша, послушай внимательно, — начал я.

Она повернулась ко мне, держа в руках плед, который секунду назад сняла с клетки. Он был грязный, пропитанный дождевой водой и чем-то кислым, то ли химическим антисептиком, то ли птичьим помётом.

— Его не просто так оставили под дверью, — я говорил ровно, подбирая слова. — Говорящее аномальное существо, вид неопознан, регистрации нет. Это либо контрабанда, либо нелегальный гибрид. Возможно, и то и другое одновременно. Если Инспекция заглянет к нам и найдёт в приёмной незарегистрированную говорящую тварь, от которой отказался даже чёрный рынок, то нам конец.

Ксюша прижала плед к груди, словно он мог её защитить.

— Но ведь…

— Лицензию отзовут. Пет-пункт закроют. Меня оштрафуют на сумму, которой у меня нет. А тебя уволят, хотя увольнять, строго говоря, некому, потому что Пет-пункта больше не будет.

Я перечислил это спокойно, простые факты.

Ксюша молчала, но нижняя губа её дрогнула. Значит, она не успокоится.

— Михаил Алексеевич, — её голос стал тихим, серьёзным, и очки-блюдца уставились на меня с такой мольбой, что хотелось отвернуться. — Его же выбросили. Специально. Ночью, под дождём. Значит, он кому-то мешал, и этот кто-то хотел от него избавиться. Если мы поставим клетку обратно на улицу, он погибнет. У него крыло повреждено, три маховых пера вырваны, он даже толком летать не может.

Она сказала это и замолчала, потому что ждала, и молчание её было тяжелее любого довода.

Я посмотрел на Феликса. Тот смотрел на меня. Янтарные глаза, вертикальные зрачки, три проплешины на левом крыле с коркой запёкшейся крови. Перья по грудке топорщились, под ними проглядывала кожа — сухая, бледная, с нездоровым сероватым оттенком.

Феликс был истощён. Это я видел и без сканера, потому что сканер мне всё равно ничего не показал. Грудная кость выпирала сильнее, чем полагалось, оперение на животе поредело, и даже белизна перьев казалась тусклой.

Логика говорила: вынеси клетку за дверь. Позвони в городскую службу отлова, пусть разбираются.

Но шестьдесят лет привычки — штука упрямая. Шестьдесят лет я смотрел на больных зверей и не мог пройти мимо, даже когда здравый смысл орал отступить. Профессиональная деформация, хроническая, неизлечимая. К тому же сканер выдал пустоту, а это загадка, а их я любил больше, чем покой, ещё с той жизни, когда покоя у меня не было вовсе.

Что это за вид? Почему база не распознаёт? Откуда речевой аппарат? Какова структура Ядра, если оно вообще есть?

Вопросы зудели.

— Ладно, — я потёр переносицу. — Оставляем. Но если кто-то из клиентов услышит, как птица комментирует их причёску, считай, мы закрылись.