— Ксения. Карточки пациентов — это юридический документ. Если к нам придёт проверка и увидит «бедненький» в графе диагноза и котика в углу, нас засмеют. А потом уже и оштрафуют.

Она кивнула, быстро и часто. Взяла ручку и начала переписывать первую карточку, высунув от усердия кончик языка.

Я смотрел, как она старательно выводит «онихокриптоз», и подумал, что через пару недель из неё получится нормальный ассистент. Если, конечно, Пет-пункт к тому времени не сожжёт говорящая сова с замашками народного трибуна.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла голову от карточки, и я увидел, что мысли её уже далеко от онихокриптоза, — а почему Феликс такой грубый? Может, у него психологическая травма? Его же обижали, наверное. Вот он и огрызается на всех, потому что не доверяет.

Наивно? Да. Но не глупо. Зверь, которого бросили ночью под дверь чужой клиники в самодельной клетке, вряд ли жил в тепличных условиях. Травма — не самое безумное предположение.

— Возможно, — сказал я. — Займусь его осмотром вечером, когда закроемся. А пока — пиши: «Ядро второго уровня, стабильное». Без котиков.

Приём продолжился в темпе, при котором я перестал считать пациентов, а Ксюша между делом умудрилась сбегать к Валентине Степановне и вернулась с бумажным пакетом горячих пирожков с капустой, жирных, тяжёлых, пахнущих так, что у меня заурчало в животе раньше, чем она переступила порог.

Я жевал обжигающее маслянистое тесто прямо между осмотрами, на ходу, и мысленно просил прощения у гастрита из прошлой жизни, надеясь, что в этом теле он до меня не доберётся.

К семи вечера я чувствовал каждый позвонок поимённо. Спина ныла от поясницы до затылка, будто будто кто-то провёл по хребту стиральной доской.

Последний клиент ушёл. Я запер стеклянную дверь, повернул табличку на «ЗАКРЫТО» и с наслаждением выдохнул.

Всё. Можно упасть на кушетку, полежать минут сорок, а потом вспомнить, что нужно искать нормальную съёмную квартиру, потому что спать на продавленной медицинской кушетке вторую неделю подряд — это уже чистый мазохизм.

— Михаил Алексеевич!

Я обернулся. Ксюша стояла в дверях подсобки, и глаза за стёклами очков горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать. Огнём, который означал, что спокойного вечера не будет.

— Давайте посмотрим Феликса! — она сцепила руки перед грудью, будто молилась. — Он весь день просидел в темноте, один, голодный, наверное! Надо же с ним поговорить, осмотреть его, покормить!

— Ксюша. Я за день принял двадцать два зверя. У меня руки уже дрожат.

— Но ведь это быстро! Просто снимем покрывало и посмотрим!