— «Просто» и «быстро» — два слова, после которых обычно начинается катастрофа.

— Ну пожа-а-алуйста…

Она вытянула это «пожалуйста» с такой интонацией, что отказать было невозможно. Физически невозможно, как не чихнуть, когда перец попал в нос. Я посмотрел на неё, посмотрел на дверь подсобки, посмотрел на кушетку, которая ждала меня с распростёртыми продавленными объятиями, и понял, что кушетка подождёт.

— Ладно. Тащи, — кивнул я.

Ксюша исчезла в подсобке и через минуту появилась с клеткой в руках. Клетка была тяжёлая, Ксюша пыхтела, очки сползли на кончик носа, и на третьем шаге она, разумеется, зацепилась ногой за порог.

Клетка дёрнулась, Ксюша охнула, качнулась вперёд, и я успел подхватить второй край за прутья, прежде чем вся конструкция рухнула на пол.

— Осторожнее, — сказал я сквозь зубы.

— Простите, — пропищала она.

Мы поставили клетку на пол посередине пустой приёмной. Я подтянул стул, сел. Ксюша присела на корточки рядом.

Я снял покрывало.

Сова сидела на жёрдочке. Перья слегка взъерошены, голова втянута в плечи, глаза полуприкрыты. Выглядела она не столько злой, сколько измотанной — тусклое оперение, проплешины на крыле, заострившаяся грудная кость.

Янтарные глаза открылись. Зрачки сузились, потом расширились, привыкая к свету. Феликс посмотрел на меня, перевёл взгляд на Ксюшу и слегка нахохлился.

— Кто ты такой? — спросил я. Спокойно, без давления. — Откуда взялся? Кто тебя вывел?

Сова моргнул. Медленно, всем веком. Потом отвернулся к стене.

— Кто тебя подбросил? Зачем тебя оставили здесь? — продолжил я спрашивать.

Молчание. Демонстративное, каменное. Феликс изучал прутья клетки с таким вниманием, будто они представляли колоссальный научный интерес.

— Ты умеешь говорить, я это слышал, — я наклонился ближе. — Утром ты был значительно разговорчивее.

Перо дёрнулось на загривке и всё. Тишина.

Я откинулся на спинку стула. Допрос зашёл в тупик за рекордные тридцать секунд. Феликс молчал с таким презрением, с каким аристократ молчит перед следователем, потому что собеседник не заслужил ответа.

— Ну не обижайся, Феликс, — Ксюша подвинулась ближе к клетке и заговорила тем тёплым, воркующим голосом, от которого днём растаял ядозубый енот. — Ты же просто устал. Целый день в тесной тюрьме, темно, одиноко…

Феликс чуть повернул голову. Один глаз — янтарный, с вертикальной щелью зрачка — уставился на Ксюшу. В нём промелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— Бедненький, — продолжала Ксюша, и пальцы её потянулись к дверце клетки, — тебе же тесно тут, правда?

Я увидел, что её рука легла на засов. Как пальцы сдвинули металлическую планку. Увидел и понял.