Я задержал дыхание и напрягся, ожидая удушья. Три секунды, пять, десять — ничего. Лёгкие не горели, глаза не слезились, кожа на руке, куда попала капля, даже не покраснела. Я осторожно вдохнул.

Лёгкий, чистый запах озона, с оттенком сухой каменной пыли. Дым, судя по всему, не нёс вообще никакой угрозы, кроме того, что в нём ни черта не было видно.

Природный защитный механизм. Дымовая завеса.

Феликс, хитрая ты скотина!

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши донёсся откуда-то слева. — Я ничего не вижу! Где он⁈

— Стой на месте! — рявкнул я. — Не двигайся, пока не скажу!

Из подсобки раздался звонкий чих. Потом ещё один, и ещё. Пуховик. Дым просочился через приоткрытую дверь, и барсёнок, чья дыхательная система была заточена под ледяной горный воздух, отреагировал на раздражитель единственным доступным способом — чихнул и выпустил облако снежинок. Я услышал, что они зашуршали, оседая на пол подсобки.

Искорка, судя по негромкому бульканью, благоразумно нырнула в свой таз и пережидала апокалипсис под водой. Самый умный зверь в этом Пет-пункте — саламандра. Кто бы мог подумать.

Хлопанье крыльев сместилось вправо. Феликс летел низко. Я слышал, как воздух рассекается совсем рядом, на уровне головы. Он хохотал, заливисто, с присвистом.

Я сбросил халат, перехватил его за ворот и рукава, растянув как сеть. Глаза бесполезны — дым слишком густой. Зато уши работали, а за сорок лет я научился определять положение зверя по звуку крыльев с точностью до полуметра.

Хлопок слева. Разворот. Снижение — перья зашуршали ближе, ниже, он шёл на бреющем, почти задевая стол.

Пора.

Я шагнул вперёд, взмахнул халатом точно сетью и почувствовал, как ткань накрыла что-то тяжёлое, бьющееся, отчаянно хлопающее крыльями. Халат натянулся, дёрнулся, и я обхватил свёрток обеими руками, прижимая к груди.

— Пусти! — заорал Феликс из-под ткани, и голос его, приглушённый слоем хлопка, звучал точно из бочки. — Свободу пролетариям! Руки прочь от свободной птицы! Дух революции не сломить!

Он бился в руках, когти скребли по ткани, клюв клевал через халат, попадая мне в рёбра, и каждый удар был точный, болезненный, профессиональный.

— Ксюша! — крикнул я сквозь зубы. — Клетку! Открой дверцу!

— Я не вижу клетку! — донеслось из тумана.

— На столе! Справа от тебя!

Грохот. Что-то упало. Потом ещё что-то.

— Нашла!

Я двинулся на голос Ксюши, держа бьющийся свёрток на вытянутых руках. Феликс переключился с рёбер на философию:

— Вы сатрапы Синдикатов! — надрывался он из-под халата, и пафос его не убывал, только рос с каждой секундой. — Наши когти вонзятся в ваше горло! Тирания падёт! Оковы будут…