Ксюша побледнела.

— Я честно этого не хотела… — забормотала она.

— Знаю, что не хотела. Поэтому существуют правила, Ксения. Они написаны для добрых людей вроде тебя, которые открывают клетки, потому что «птичке грустно».

Она опустила глаза. Нижняя губа дрогнула, и на секунду мне показалось, что сейчас заплачет, однако она не заплакала. Сжала зубы, кивнула и посмотрела на меня с выражением человека, который принял удар и остался на ногах.

Крепкая девочка, это хорошо.

Я подошёл к шкафу в углу приёмной, где хранились справочники и каталоги, и вытащил толстый том в синей обложке — «Аномальная фауна: классификация, физиология и протоколы безопасности», издание Петровской академии, восемьсот сорок страниц убористого текста с иллюстрациями.

Положил перед Ксюшей на стол. Книга приземлилась с тяжёлым, внушительным стуком.

— Это тебе на дом. Читать для просветления. Начни с раздела три: «Защитные механизмы аномальных видов». Там двести страниц, для начала хватит первых пятидесяти. К концу недели я спрошу. Если не ответишь, то будешь перечитывать. Если ответишь — дам второй том.

Ксюша взяла книгу обеими руками, прижала к груди и кивнула. Серьёзно, без улыбки.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. Я прочитаю.

— Верю. А теперь иди домой. Завтра в девять приходи обратно.

Она встала, надела пальто, подхватила сумку и остановилась у двери. Обернулась у порога, чтобы спросить:

— А Феликс? Он в порядке?

Я покосился на накрытую покрывалом клетку, из-под которой не доносилось ни звука. Революционер угомонился.

— В порядке. Сидит, молчит. Совесть, надеюсь, мучает, хотя сильно сомневаюсь, — ответил я.

Ксюша почти улыбнулась, удержалась, потому что момент был не для улыбок. Сказала «до свидания» и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Стекло даже не дрогнуло. Прогресс.

Я заглянул в подсобку. Пуховик лежал в вольере, по шёрстке ещё таяли последние снежинки, которые он начихал в дыму, фиксаторы мигали зелёным, дыхание ровное, пульс в норме. Я почесал ему за ухом, и он ткнулся мокрым носом в ладонь.

— Извини за шум, мелкий. Пернатый сосед немного буйный, мы над этим работаем, — улыбнулся я.

Искорка торчала из таза, высунув голову над водой. Глаза оранжевые, спокойные, температура воды тридцать восемь — тазик я пощупал снаружи. Мыльные пузыри — два в минуту. Штатный режим. Саламандра мудро переждала бурю на дне и теперь смотрела на меня с выражением, которое я бы перевёл как «а я тебе говорила».

Ничего она мне, конечно, не говорила. Выражение, однако, было именно такое.

Я вернулся в приёмную, собрал разбросанные карточки, вытер пол, выкинул осколки флакона, поднял тетрадь с утёнком и промокнул страницы. Дымящаяся жидкость впиталась, оставив белёсые разводы, записи уцелели.