Кушетка встретила меня привычным скрипом и продавленной серединой. Я лёг, закрыл глаза, и спина тут же напомнила, что она думает о медицинских кушетках в качестве спального места.

Из-под покрывала, из клетки, донёсся тихий, едва слышный щелчок клюва. После этого тишина.

Спокойной ночи, товарищ революционер.

* * *

Неделя пролетела быстро, шумно, и остановиться было некогда. Пет-пункт работал с девяти утра до позднего вечера, и клиенты шли так плотно, что перерывы между приёмами сжались до пяти минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы протереть стол, сменить одноразовую пелёнку и глотнуть остывшего чая.

Сарафанное радио — штука безжалостная: стоит одному довольному клиенту рассказать соседке, что на отшибе есть молодой фамтех, который берёт недорого и при этом действительно лечит, и через три дня к тебе приходит весь район, через неделю ещё и соседние.

Новая тетрадь с утёнком на обложке пухла от записей. Средний чек вырос до двух с половиной тысяч, потому что случаи стали сложнее: приводили зверей, от которых отмахнулись в городских Пет-клиниках, и за нормальную диагностику люди платили охотнее, чем за формальную отписку.

Долг за аренду перестал сниться по ночам. Расходники таяли быстрее, чем я рассчитывал, — мембраны для сканера, перевязочный материал, инъекционные картриджи, антисептики, — и к концу недели я сел с калькулятором и составил список закупок, который оказался вдвое длиннее предыдущего.

Хороший знак. Растущий расход — симптом растущей практики.

Ксюша постепенно менялась. По утрам приходила с синяками под глазами — штудировала том Петровской академии допоздна, и когда я спрашивал, чем отличается криогенный сон от термического шока, отвечала правильно, хоть и сбивалась на терминах.

Карточки пациентов заполняла уже без котиков и «бедненьких», хотя почерк по-прежнему норовил украсить каждую букву завитушкой, будто она писала приглашение на свадьбу. Роняла вещи реже — вместо трёх-четырёх раз в день теперь обходилась одним-двумя, и то по мелочи: колпачок от шприца, крышка от банки с мазью. Ничего летального.

Со зверями, как и прежде, всё было безупречно. Стоило ей подойти к любому пациенту, погладить, заговорить своим тёплым воркующим голосом, и самый нервный, самый агрессивный зверь обмякал.

Феликс сидел в подсобке, в клетке, под покрывалом, и молчал. Видимо, обдумывал стратегию. Ну и обижался, конечно. Я пока и не хотел его трогать. После пережитого стресса птице нужно дать время, чтобы успокоился и «акклиматизировался».

Кормил я его особым кормом из зоомагазина, и ел он жадно, торопливо, заглатывая гранулы целиком, что говорило о длительном голоде. Крыло заживало медленно — три проплешины на месте вырванных маховых затянулись свежей кожей, новые перья ещё не проклюнулись.