Летать он мог, это мы выяснили опытным путём, однако полноценный полёт с таким крылом давался ему тяжело: левая сторона проваливалась, и компенсировать приходилось частыми взмахами правого. Временная проблема — маховые перья у аномальных птиц отрастают за две-три недели, — но пока он оставался уязвим, и знал это, и злился.

Осмотреть его толком мне так и не удалось. Браслет выдавал всё ту же ошибку — «ВИД НЕ ОПОЗНАН» — а при попытке пальпации Феликс клевался с такой точностью и злобой, что я отступил и решил подождать. Торопиться некуда. Зверь, который ест, пьёт и молчит, не умирает.

Панкратыч заглядывал дважды. В первый раз — придирчиво оглядел углы, потрогал пальцем подоконник, проверил, не капает ли кран, и ушёл, буркнув «нормально». Для Панкратыча это был высший балл.

Во второй раз задержался у вольера с Пуховиком, присел на корточки — колени хрустнули так, что Ксюша вздрогнула, — и две минуты молча смотрел, как барсёнок спит, подрагивая лапками. Потом встал, откашлялся и сказал: «Если жрать чего надо для зверюги — скажи, у меня на складе корм собачий остался от Бригады». Бригадой, как я уже знал, звали его покойную самку ротвейлера, которая умерла три года назад от старости. Имя это Панкратыч произносил тем же тоном, каким генералы произносят имена павших однополчан.

Я вежливо отказался, потому что собачий корм барсёнку не годился, жест оценил. Под бетонной коркой солдафона жило нечто мягкое и лохматое, и это мягкое при виде зверей вылезало наружу с неудержимой силой.

Саня Шустрый влетел однажды вечером, промокший, взъерошенный, с рюкзаком через плечо и запахом каких-то специй на куртке. Привёз («не спрашивай откуда») упаковку импортных инъекционных картриджей, которые в аптечной сети стоили втрое дороже.

Я посмотрел на маркировку, убедился, что срок годности не истёк и пломба цела, и молча убрал в шкаф. Спрашивать, где он их взял, не стал. Санин бизнес — его бизнес. Мой бизнес — лечить зверей. Пересечения этих бизнесов я предпочитал не исследовать слишком глубоко.

Обедал я по-прежнему в кафе «У Марины». Борщ за двести двадцать, котлета с пюре за триста, компот — бесплатно к комплексному. Готовили честно: мясо было мясом, картошка — картошкой, и борщ пах борщом, не разогретым полуфабрикатом из вакуумной упаковки.

Для бюджетной забегаловки в спальном районе — редкость, которую я ценил. За кассой и на раздаче работала Олеся, с уже привычным мне лицом, которое, казалось, было создано специально для выражения вежливого безразличия.

Она принимала заказ, пробивала чек, ставила поднос на стойку и говорила «приятного аппетита» с такой ровной, отполированной интонацией, что слова скользили мимо. На мои попытки заговорить — «как дела?», «сегодня борщ особенно хорош», «холодно на улице, да?» — реагировала одинаково: кивок, улыбка на четверть градуса, следующий клиент.