Третье помещение, то, что дальнее, здесь будет реабилитационный зал. Просторный, с мягким покрытием, с тренажёрами для восстановления после травм. Здесь Пуховик будет заново учиться ходить, когда его лапки окрепнут. Здесь покалеченные ареной фамильяры будут вспоминать, каково это — двигаться без боли.

Я прошёл все три помещения насквозь, оставляя следы на пыльном бетоне, и остановился у дальней стены. Тут была ещё одна дверь, металлическая, с тяжёлым ржавым засовом.

Засов поддался со второй попытки. Дверь открылась наружу, и в лицо ударил сырой, холодный, восхитительно свежий воздух.

Задний двор был небольшой, заросший бурьяном и крапивой, обнесённый глухим покосившимся палисадником. За палисадником росли деревья, а за ними начиналось то, от чего по коже пробежали мурашки, хотя я знал, что оно там будет.

Густой, тёмный лес. Край Дикой Зоны, одного из тех мест, где четыреста лет назад упали метеориты и где до сих пор фонит остаточной Силой. Никаких корпоративных дронов, никаких любопытных глаз. Только деревья, дождь и лёгкое, почти неуловимое покалывание на коже, точно слабый статический разряд.

Я стоял в дверном проёме, вдыхал запах мокрой хвои и смотрел на бурьян, за которым шумел лес.

Здесь будут просторные уличные вольеры для крупных химер. Будет выход для зверей, которым нужен свежий воздух и открытое пространство. Здесь, на границе с Дикой Зоной, я смогу принимать фералов, которых больше никто не возьмёт, потому что ни одна городская клиника не справится с нестабильным диким Ядром в черте жилого квартала.

Когда-нибудь всё это вместе станет первым в истории независимым Фам-центром. Не принадлежащим ни одной из тех структур, которые выжимают зверей. До этого момента возможно пойдут месяцы, а то и годы.

Все эти помещения тоже принадлежали Панкратычу. Когда мы подписывали договор, мельком обсудили и их. Он был не против. Сказал: «Все равно пустуют! И никто не берет!». Перспектива вырисовывалась знатная.

Мечта красивая. Контрастировала она с реальностью примерно так же, как чертёж дворца контрастирует с кучей кирпичей и лужей цемента. Но мечта — это направление. Без неё кирпичи так и останутся кучей.

Я закрыл дверь, задвинул засов и пошёл обратно через пустые гулкие комнаты. Мои шаги гулко отдавались от бетонных стен, и на секунду мне показалось, что эхо звучит как «потом-потом-потом».

Приёмная встретила меня запахом гари и чёрным пятном на полу. Из мечтателя я мгновенно превратился обратно в человека со шваброй.

Нашёл в углу ведро, жёсткую щётку и тряпку. Набрал воды. Опустился на колени и принялся отдирать расплавленный линолеум, который, казалось, сросся с бетоном и сдаваться не собирался.