Я перечитал. Потом ещё раз, медленнее, потому что хотел убедиться, что правильно понял.

Энергия зашкаливала не в Ядре. В кишечнике.

Вся избыточная сила, весь этот гул и вибрация, от которых Саня мчался через полгорода в панике, скопились в желудочно-кишечном тракте пухлежуя, который переваривал что-то настолько неудобоваримое, что его Ядро перенаправило всю энергию на пищеварение, а оставшийся газ давил изнутри и не находил выхода.

Говоря простым языком, у зверя был метеоризм.

Эфирная бомба на три квартала. Ну-ну. И как Саня вообще до такого додумался?

Я убрал браслет, наклонился к морде пухлежуя и принюхался. Из приоткрытой пасти пахнуло чем-то таким, от чего у меня непроизвольно дёрнулся глаз.

Чеснок. Густой, ядрёный, бьющий в нос так, будто кто-то натёр зубчиком непосредственно мне под ноздрями. Под чесноком угадывалось ещё кое-что, жирное, мясное, совершенно невозможное для травоядного пухлежуя.

Я медленно обернулся к столу. Из-под него на меня смотрели два виноватых глаза.

— Саня, — сказал я ровным голосом. — Признавайся. Чем ты его кормил?

Глаза моргнули.

— Ну…

— Саня.

Мне пришлось говорить жестче.

— Ну, понимаешь, Миха, он пищал, а мне его везти четыре часа, а он пищит и пищит, и люди оборачиваются, и я думаю — дай покормлю, может заткнётся…

— Чем, Саня?

Глаза у него забегали, как у школьника, пойманного за списыванием.

— Шаурмой, — выдавил он наконец. — Вокзальной. С двойным чесночным. Она по акции была, две по цене одной, ну я и… себе и ему…

Он не договорил, потому что я закрыл глаза и досчитал до пяти. Медленно. Про себя. Кричать бесполезно, бить друга тоже, а молча считать — единственный способ, который я нашёл для борьбы с идиотизмом окружающих. И он был нужен скорее для их выживания, нежели для меня.

Травоядный зверь. Вокзальная шаверма с двойным чесноком.

Досчитал. Открыл глаза. Молча, не меняясь в лице, подошёл к стеллажу, открыл ящик и достал медицинский зажим — длинный такой, блестящий, с рифлёными губками. Защёлкнул им себе на нос.

Саня, наблюдавший из-под стола, открыл рот.

— Миха, а ты чего… — искренне не понимал он.

— Ну, во-первых, в Питере не шаурма, а шаверма. А во-вторых, рекомендую тебе задержать дыхание, — гнусаво сказал я через зажим и повернулся к пациенту.

Пухлежуй смотрел на меня своими огромными невинными глазами, язык тянулся к моей руке, а из живота доносилось тихое, угрожающее бульканье, похожее на звук закипающего чайника.

«…бульк… сейчас что-то будет… ой…»

— Знаю, мелкий, — пробормотал я. — Сейчас станет легче. Потерпи.

Я положил обе ладони на раздутый живот, мягко, без давления, и начал прощупывать. Под жиром и мышцами нащупались два характерных бугорка по бокам, чуть ниже рёбер.