— Это тебе, Александр, — сказал я гнусаво и с достоинством, — кармическое наказание за то, что ты кормишь травоядную аномалию чесночной шавермой.

Саня открыл рот, чтобы возразить, закашлялся, икнул и выдавил единственное:

— Справедливо…

Он доковылял до окна и распахнул его настежь. Я открыл второе, потом дверь, потом форточку в подсобке, откуда на меня укоризненно посмотрел Пуховик, свернувшийся клубком на кушетке, и саламандра, которая приоткрыла один глаз, принюхалась и нырнула обратно в воду по самые ноздри.

В клинику хлынул холодный, мокрый, восхитительно свежий питерский воздух, и в тот момент я, пожалуй, впервые в жизни был искренне благодарен этому городу за его непрекращающийся дождь.

Саня стоял у окна, высунув голову наружу, и дышал так жадно, будто последние полминуты провёл на дне Марианской впадины. Я видел, что ухмылка расползается по лицу.

Саня Шустрый. Мой друг детства, мелкий контрабандист, вечный авантюрист и человек, чей талант вляпываться в неприятности граничил с каким-то извращённым видом сверхспособности.

В прошлой жизни мы росли в одном дворе. Дрались спина к спине за гаражами, прогуливали вместе школу, получали от матерей за порванные штаны одинаково. Потом я выучился, уехал работать в элитные Синдикаты, застегнулся на все пуговицы, получил кабинет на тридцать втором этаже и… потерял его.

Мы не ссорились, нет. Просто перестали звонить друг другу, со временем перестали отвечать, через какое-то время перестали и вспоминать. Так это обычно и бывает у людей, когда один уходит наверх и оставляет второго внизу.

В той жизни мне его не хватало. Особенно в конце, когда вокруг были только корпоративные улыбки, которые гаснут ровно в тот момент, когда ты перестаёшь быть полезным.

Саня был другим. Саня был настоящим, шебутным, безалаберным и абсолютно, непоправимо непорядочным в плане закона, зато настоящим.

За друзей он порвал бы кого угодно, а его жизненное кредо — «плохой работы не бывает, бывают плохие бабки» — при всей своей сомнительности звучало честнее любого корпоративного лозунга.

Он брался за всё: доставка, перепродажа, поиск, укрытие чужих делишек. Половину его заказов я не хотел бы знать в деталях, остальные предпочёл бы забыть. Именно поэтому к нему на руки попадали звери вроде сегодняшнего пухлежуя — контрабандные, полулегальные, без документов и без будущего, если за них никто не возьмётся.

И именно поэтому, получив второй шанс, я был рад, что этот человек снова рядом. По-настоящему рад, как не радовался, наверное, ничему за последние сорок лет в той, другой жизни. На фоне пластиковых корпоратов, которых я навидался до тошноты, один живой раздолбай стоил дороже целого совета директоров.