Низкие потолки нависали над деревянными столами, тёмными от времени и пролитого пива. Окна запотели изнутри, и сквозь мутное стекло мигали далёкие неоновые огни города, размытые, точно акварель.

А, запахи…. М-м-м…

Жареное мясо, свежий хлеб, что-то сладкое и сдобное из духовки. Поверх всего простирался густой, наваристый запах борща, настоящего, из кастрюли, которая томилась на плите полдня, пока свёкла не отдала всю свою тёмно-рубиновую душу бульону.

Мы сели у окна. Саня пристроил переноску на соседний стул. Я взял меню, пластиковую карточку с жирными пятнами, и понял, что выбирать не буду. Некогда выбирать, когда организм находится в состоянии, близком к мятежу.

— Борщ, — сказал я официантке, уставшей женщине с добрыми глазами и фартуком, на котором были напечатаны коты в поварских колпаках. — Большую тарелку. Сметану отдельно. Пампушки с чесноком. И сало, если есть, с горчицей и зелёным луком.

— Есть, милый, — кивнула она. — Сало домашнее будете?

— Вот его обязательно надо.

Саня заказал гору пельменей, не размениваясь на детали. «Самую большую порцию, какая есть, с уксусом и маслом, и перца побольше», — сказал он с таким выражением лица, с каким, вероятно, полководцы отдают приказ о наступлении.

Ждать пришлось минут. Хотя они тянулись, как семь часов, потому что запахи из кухни становились всё гуще и нестерпимее, и мой желудок, почуявший близость спасения, перешёл от протеста к откровенному шантажу.

Потом передо мной поставили тарелку. Глубокую, тяжёлую, с широкими краями, из тех, в которых борщ выглядит как целое событие.

Тёмно-рубиновый бульон, густой, маслянистый, с разварившейся свёклой и капустой, дымился так, что над тарелкой поднималось лёгкое облачко пара, в котором кружились ароматы, каждый из которых по отдельности был бы хорош, а вместе они составляли нечто потрясающее.

В центре была гора сметаны. Белоснежная, густая, холодная, она медленно оседала в горячий бульон, расползаясь мраморными разводами, и место, где сметанные разводы сливались с рубиновым бульоном, было похоже на закат, только съедобный.

Рядом, на маленькой тарелочке, лежали пампушки. Три штуки, круглые, блестящие от чесночного масла, с хрустящей корочкой сверху и мягкие, пышные внутри. Я взял одну, она была тёплая и чуть влажная от масла, и от неё шёл такой дух, что, казалось, можно было питаться одним только запахом.

А на третьей тарелочке, крохотной, почти декоративной, лежали тончайшие, полупрозрачные ломтики сала. Белого, с нежно-розовыми прожилками, ледяного, прямо из холодильника. Рядом — горка злой, бьющей в нос горчицы и перья зелёного лука, яркие, хрустящие, с капельками воды.