Первая ложка борща пошла в рот.

Я макнул пампушку в суп. Откусил. Тесто впитало бульон и стало мягким, чесночная корочка хрустнула на зубах, и сочетание этих двух текстур было настолько точным, настолько правильным, что я на секунду закрыл глаза и просто сидел, пережёвывая, и ни о чём не думал.

Сало растаяло на языке. Горчица ударила в нос, глаза защипало, и я торопливо закусил луком, который хрустнул так звонко, что Саня оторвался от своих пельменей и посмотрел на меня с уважением.

Саня, к слову, ел пельмени так, как другие люди рубят дрова: молча, сосредоточенно и с полной самоотдачей. Его порция и правда была гигантской — гора пельменей, щедро политых уксусом и растопленным сливочным маслом, с таким количеством чёрного перца сверху, что тарелка выглядела так, будто на неё насыпали мелкого гравия.

Он накалывал по три штуки на вилку и отправлял в рот, и в эти минуты его лисье лицо приобретало выражение почти религиозного экстаза.

Из переноски на соседнем стуле донёсся жалобный писк.

Я скосил глаза. Пухлежуй высунул морду из-под клапана, настолько, насколько позволяла застёжка, и его мокрый нос ходил ходуном, втягивая воздух с такой интенсивностью, что ноздри широко раздувались.

«…ой… как вкусно пахнет… дайте красную водичку… хочу круглый мякиш… а что это белое тает в красном?.. хочу… хочу лизнуть то полосатое холодное… я буду хорошим, только дайте…»

Голос в голове был такой жалобный, такой проникновенный и такой искренний, что у меня дрогнула рука с ложкой. Однако профессионализм — штука безжалостная.

— Мих, ну может дадим ему пельмешек? — Саня, конечно, не слышал мыслей зверя, морда пухлежуя, высунувшаяся из переноски с выражением вселенской скорби, говорила сама за себя. — Смотри, как страдает. Один пельмешек, а? Маленький?

Я посмотрел на Саню. Тем самым взглядом, которым в прошлой жизни смотрел на ординаторов, предлагавших лечить мантикору аспирином.

— Александр, — сказал я тихо и отчётливо. — Если в него сейчас попадёт хоть один пельмень, тесто с мясом в кишечнике травоядного зверя, я закрою тебя с ним в туалете этого кафе. И спасать не приду.

Саня медленно побледнел. Отодвинул тарелку с пельменями подальше от переноски. Сгорбился. И больше эту тему не поднимал.

Пухлежуй убрал морду обратно в переноску и затих, но я ещё пару минут слышал в голове тихое, обиженное: «…ну и ладно… ну и не надо… а я и не хотел… а красная водичка всё равно вкусно пахнет…»

Мы ели молча минут десять. Слова в эти минуты были лишними, потому что есть моменты, когда еда важнее любого разговора. Борщ с салом и пампушками передо мной, пельмени с уксусом перед Саней, дождь за окном, тепло внутри. Иногда этого достаточно.