Золотарёв поднял бровь. Клим замер с протянутой к дверной ручке рукой.

— Ей нужен стационар. Минимум три дня. Тёплая вода, покой, контролируемая среда. После этого — забирайте, она будет в полном порядке.

— Три дня, — повторил Золотарёв. Улыбка вернулась, теперь в ней было куда больше уксуса. — И сколько стоит этот «стационар»?

— Стационарное содержание огненного вида с ежедневной диагностикой и терапией — восемь тысяч в сутки. Три дня — двадцать четыре тысячи.

— Двадцать четыре? — он рассмеялся коротко и сухо. — Парень, да ты не лепила. Ты вымогатель. За двадцать четыре тысячи я в корпоративной клинике дракона на ноги поставлю.

— В корпоративной клинике вам не откажут, — согласился я. — Только ближайшая, которая работает с огненными видами, находится в центре. Сорок минут езды. Сорок минут тряски, Вениамин Аристархович. Я только что объяснил, чем это кончится.

Он постучал тростью по полу. Думал.

— Десять, — сказал он.

— Двадцать. И это вам скидка как первому клиенту.

— Двенадцать.

— Восемнадцать.

— Тринадцать, и я закрываю глаза на то, что ты сутки незаконно удерживал моего пета.

— Пятнадцать тысяч, — кивнул я, — и лечение следующих двух ваших петов со скидкой пятнадцать процентов.

Золотарёв замолчал и посмотрел на обшарпанные стены, на чёрное пятно на линолеуме, на чайник с изолентой. На его лице промелькнуло что-то похожее на уважение, хотя у людей такого типа уважение и расчёт выглядят одинаково.

— Пятнадцать — несерьёзно. Пятьдесят процентов было бы замечательно, — сказал он.

— Двадцать.

— Сорок.

— Двадцать пять процентов. И это моё последнее слово, Вениамин Аристархович. Мне зверей лечить, а не в убыток работать.

— По рукам, — он встал, подбросил трость, перехватил за середину и ткнул набалдашником в мою сторону. — Двадцать пять процентов на двух следующих, пятнадцать тысяч рублей за стационар и пять за вчерашнее. Итого двадцать. Если через три дня мой зверь будет в чём-то, кроме идеального состояния, — я с тебя шкуру сниму. В переносном смысле. Хотя не гарантирую.

Он добавил купюры к стопке на столе и бросил через плечо:

— Клим, сворачиваемся. Ящерица остаётся.

Амбалы потянулись к выходу. С каждым уходящим в помещении становилось светлее и заметно легче дышалось. Золотарёв вышел последним, постукивая тростью по ступенькам, и на пороге обернулся.

— Покровский, — сказал он. — Я запомню твою фамилию.

Дверь закрылась. Без хлопка, почти нежно — видимо, последний амбал проявил деликатность, или у двери просто не осталось сил хлопать.

Я посчитал деньги на столе. Двадцать тысяч рублей, настоящих, хрустящих, от которых мой блокнот с белочкой перестал бы плакать и начал петь.