Можно платить за мембраны, закупить корм, добавить в список безе для Валентины Степановны. Клиника не банкрот. Живем!

Радость продержалась ровно до того момента, когда я зашёл в подсобку.

Саламандра лежала в тазу, вжавшись в дно, и мелко дрожала. Всполохи под кожей, которые вчера погасли и больше не возвращались, снова метались по бокам — слабые, судорожные, как у зверька, который готовится к удару. Глаза были открыты, оба, и смотрели на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня сжалось в груди.

«…ушли?.. плохие ушли?.. не заберут?..»

— Ушли, — сказал я вслух. — Не заберут тебя. Пока не заберут.

Присел рядом с тазом и снова толкнул через эмпатию волну покоя. На этот раз она приняла. Всполохи замедлились, дрожь начала стихать, и через минуту саламандра обмякла, положив морду на край тряпки.

— Мордатая, — сказал я тихо. — Что они с тобой делали?

Попытался выловить из её сознания хоть что-то конкретное. Только она зверь, не человек. Сложных концепций вроде «лаборатория» или «эксперимент» в её голове не существует.

Только обрывки: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки, от которых пахнет химией, и ощущение, что из неё что-то забирают. Что-то горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

«Забирают свет… забирают огонь…»

Я провёл ладонью по её шее. Температура нормальная, узлы мягкие, каналы работают. Физически всё в порядке. Что у неё внутри, за пределами физики, — другой разговор, и он мне не нравился.

Так, у меня есть три дня, чтобы разобраться и решить, смогу ли я отдать её обратно людям, от одного голоса которых она забивается на дно таза.

— Пока отмокай, — сказал я. — Статы в норме, каналы проводят, температура стабильная. Твоя задача — лежать, греться и не думать о плохом.

Она закрыла глаза. Уставшая, скорее, чем доверяющая мне. Этого пока хватило.

Я поменял воду у неё в тазу и повернулся к кушетке.

Пуховик не спал. Пуховик сидел в своём углу обложенный тряпками, и увлечённо жевал угол пледа, от которого пахло чабрецом, а на морде у него было выражение полного счастья.

— Эй, — я осторожно вытащил ткань из его пасти. — Это не еда.

«…вкусно пахнет…»

— Это. Не. Еда.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я отобрал у него смысл жизни. Тут же отвлёкся, потому что в этот момент его задняя правая лапка дёрнулась. Осознанно дёрнулась, не рефлекторно. Он уставился на неё с таким удивлением, будто увидел впервые, потом попробовал ещё раз. Лапка дёрнулась снова, сильнее, и упёрлась в стенку коробки.

Он оттолкнулся.

Слабо и криво, и всё же оттолкнулся задней лапкой, и в его голосе, который я услышал через эмпатию, было столько изумлённого восторга, что у меня перехватило горло: