Понятно, что это не он её туда поставил, а кто-то из особо ретивых работников, которые стремились угодить сварливому шефу. Но отвечать-то в итоге ему.

Самоуверенность на его лице не исчезла мгновенно. Сначала стёрлась ухмылка, потом расслабилась челюсть, потом дрогнули глаза, и наконец он сглотнул, и кадык на его толстой шее дёрнулся вверх-вниз.

— Это… — начал он.

— Это грубейшее нарушение условий хранения препаратов группы «А», — закончил я. — Не просто отзыв лицензии у магазина. Даже не штраф. Это уголовная ответственность за непредумышленное причинение вреда ценному имуществу Синдиката. Если хоть одна из этих ампул уже продана и вколота — а судя по полупустой верхней полке, продана не одна, — то при летальном исходе это статья. Реальная. С реальным сроком.

Мужик побледнел. А потом посерел, и это было заметно даже сквозь загар и красноту, которые минуту назад придавали его лицу вид сытого хозяина жизни.

Я мог бы на этом остановиться.

И в другой ситуации, с другим человеком остановился бы. Потому что пинать лежачего некрасиво и непродуктивно. Но этот конкретный человек минуту назад смеялся мне в лицо, отодвигал мою корзину двумя пальцами и посылал на хер, и мне, при всей моей шестидесятилетней мудрости и терпении, было бы лукавством сказать, что я не получал от происходящего определённого удовлетворения.

— Я могу прямо сейчас нажать кнопку экстренного вызова на браслете, — сказал я, подняв левую руку, на которой тускло светился экран смарт-браслета. — Инспекция прибудет минут через двадцать. Они опечатают витрину, возьмут пробы, проверят журнал продаж. Найдут покупателей. Свяжутся с Гильдиями, которым вы поставляли. Если повезёт — ампулы ещё на складах и никто не пострадал. Если не повезёт…

Я не стал договаривать. Это работало лучше любых слов. В этой недосказанности мужик сейчас вписывал всё то, что мог представить: проверки, допросы, адвокатов, наручники и тюремную баланду, которая, подозреваю, была ещё хуже моей сегодняшней овсянки.

Он молчал секунд десять. Потом облизнул губы. Посмотрел на корзину, которую сам же отодвинул, и в его взгляде я прочитал ту стремительную арифметику, которую люди его склада проделывают мгновенно: с одной стороны — гордость и принципы, с другой — свобода и бизнес.

Арифметика была недолгой.

— Сколько? — спросил он хрипло.

— Что «сколько»?

— За… консультацию. Сколько скинуть?

Я придвинул корзину обратно к нему. Подтолкнул через прилавок, чтобы она стояла прямо перед ним, и заглянул ему в глаза.

— Пробиваете всё по чеку. Скидка — двадцать процентов. За консультацию и за потраченные нервы. Потом я забираю пакеты и иду лечить зверей. А вы берёте стремянку, снимаете каждую ампулу с верхней полки и перекладываете в холодильник. Те, что помутнели, — на утилизацию. Не на продажу! — я сделал акцент. — И не «ладно, эту ещё можно», а на утилизацию, потому что «ещё можно» — это русская рулетка, а вы и так уже наигрались. И молитесь, чтобы те, которые вы продали на прошлой неделе, ещё лежали на складах у Гильдий и никому не попали в кровь.