«Миха! Я залег. Всё тихо. Но эта слюнявая подушка ЖРЁТ МОИ КРОССОВКИ. Я их снял чтоб ноги просохли, а она одну уже обслюнявила до состояния биологического оружия, и вторую подтаскивает. Миха, это нормально?»

Я усмехнулся и набрал ответ, тыкая в экран через трещину, отчего каждое третье слово набиралось с ошибкой.

«Нормально. Пухлежуи жуют всё, что пахнет хозяином. Считай это комплиментом.»

Ответ прилетел мгновенно:

«Я ему НЕ хозяин. Я курьер. И кроссовки мне батя на днюху подарил!!!»

«Не давай ему ничего жирного. И солёного. Вспомни шаверму.»

Пауза в пять секунд. Потом:

«Понял. Убрал чипсы. Слушай, а давай вечером пива попьём? Я угощаю. Стресс снимем, обсудим стратегию. У меня тут ещё мысль есть по одной теме, тебе понравится, гарантирую, чистое золото»

Я посмотрел на это сообщение и почувствовал, как внутри сработал тот же рефлекс, что при виде помутневшей ампулы на витрине, — мгновенное, автоматическое «нет».

Пиво в двадцать один год — нормальная история. Все пьют, снимают стресс, обсуждают стратегии и чистое золото за третьей кружкой, а утром всё забывают и начинают сначала.

Только мне не двадцать один, и мой желудок из другой жизни, тот, который я убивал двадцать пять лет подряд кофе, стрессами и алкоголем на корпоративных ужинах, до сих пор снится мне по ночам. Фантомная боль, которой у этого тела не было и не будет, если я не повторю тех же ошибок.

«Какое пиво? Я чай пью. С чабрецом. Это гораздо полезнее.» — отправил я.

Ответ пришёл через три секунды, и я почти ощутил, как на том конце Саня подпрыгнул:

«ТЫ ЧЕ»

Потом, через секунду:

«ДЕД???»

И ещё через секунду:

«Тебе 21 год Миха!!! ДВАДЦАТЬ ОДИН!!! Какой, на хер, чабрец⁈ Ты ещё скажи что в 10 вечера спать ложишься!!!»

Я посмотрел на экран и набрал ответ с абсолютно серьёзным лицом, от которого бабушка на соседнем сиденье, заглянувшая мне через плечо с бесцеремонностью, свойственной людям её возраста и убеждений, одобрительно кивнула.

«В идеале в 11. Режим важен для нервной системы.»

В ответ прилетела лавина стикеров. Я насчитал двенадцать штук, прежде чем экран перестал обновляться: негодующие коты, плачущие смайлики, горящий череп, три восклицательных знака подряд и, почему-то, танцующий кактус, который к теме разговора не имел никакого отношения, но выражал общее Санино состояние с исчерпывающей точностью.

Потом, после паузы в полминуты — видимо, понадобилось время, чтобы прийти в себя:

«Покровский. Я тебя спасу от тебя самого. Это дело чести. Ты не можешь жить как пенсионер в теле студента, это противоестественно и аморально. Вечером жди!»