— Марк жив, — сказал шут.
— Откуда знаешь?
Он понятия не имел, откуда, и вместо ответа трижды каркнул.
— А Минерва жива?
Этого Менсон не видел. Промолчал, закусив кончик бороды. Адриан тоже умолк. Опустился в кресло, потеребил Вечный Эфес, на палец выпустил из ножен, рассеянным движением вогнал обратно. Клинок издал сухой щелчок. Менсон догадывался, о чем молчит владыка: о смехе. И о сослагательном наклонении — что было бы, если… И об умных девицах. Сам же Менсон молчал об одиночестве. Никто не поймет друг друга лучше, чем два одиноких человека.
— Я пошлю людей в монастырь Ульяны, — сказал Адриан. — И ее там не будет, верно? Она в Первой Зиме или Уэймаре. Ориджин сделает ее знаменем мятежа: тиран должен отречься от власти в пользу невинной монашки-ульянинки… Думаешь, Менсон, я могу ей верить?
— Дррружны!.. — рявкнул Менсон.
— Вопреки опыту и здравому смыслу?..
— Умная девица. Все любят умных девиц!..
Дымный вихрь над головой императора как будто начал редеть. Адриан потянул цепочку на шее, вынул из-за пазухи медальон. Не глядя, потер в ладони, слабо усмехнулся.
Немногие — но Менсон в их числе — видели медальон владыки вблизи. Стеклянный стерженек со стальными колечками на обоих концах — будто крохотная прозрачная ось в ступицах. Изящное и простенькое украшение — не к лицу императору. Но поднеся ось к зрачкам, увидишь чудо. За стеклом появится фигурка женщины. Не плоская, как в обычных медальонах, а объемная, выпуклая, живая — будто не картинка, а настоящий, живой человек, видимый в подзорную трубу. Поворачивая стерженек, можно приблизить женщину или отдалить. Можно добиться того, что ее лицо увеличится и заполнит все поле зрения. Менсон не знал эту даму. То была не покойная владычица Ингрид, и не одна из сестер Адриана, погибших еще в раннем детстве, и не кто-то из придворных леди, что так старательно добивались роли фаворитки… Можно было счесть ее Праматерью — черты женщины были слишком совершенны для смертной. Вот только ни на кого из Праматерей она не походила.
Менсон никогда не спрашивал владыку о медальоне. Не от робости, но потому, что не находил достойного вопроса. Женщина давно мертва — это Менсон понимал и сам. А остальное было слишком мелко, чтобы спрашивать.
Адриан держал стерженек двумя руками, и нечто перетекало в его ладони. Нечто такое, от чего черный туман собирался каплями и падал на пол, а в воздухе все яснее пахло грозовой свежестью.
— Благодарю тебя, — сказал император. Не мертвой женщине — шуту.
И тут громыхнул стук в дверь. Адриан уронил медальон под рубаху, опоясался Эфесом.