— Войдите.
— Ваше величество, — сказал с порога лазурный воин, — генерал Алексис Смайл с женою просят аудиенции.
— Я приму их.
Серебряный Лис вошел, сверкая парадным мундиром и дорогим эфесом шпаги. Суровое лицо в окантовке седых бакенбард излучало благородство. Менсон отвернулся и сплюнул набок. Генерал — хороший вояка, но Менсон не любил его. Генерал слишком серьезен. Когда-то и Менсон был военачальником, командовал корпусом морской пехоты. Он мало что помнил о тех временах, но одно знал наверняка: он не стеснялся показывать улыбку. Что за жизнь без смеха, кому она нужна?.. Разучился улыбаться гораздо позже — когда стал шутом.
Вместе с Лисом вошла молодая маркиза Валери. Еще недавно она пела о своей любви к Адриану, на потеху всего двора. Адриан нарек невестой Минерву Стагфорт, а руки Валери попросил Серебряный Лис. Лучший полководец Короны, владетель стратегически важных островов… Грейсенды сочли его достойным утешительным призом и приняли контракт. А Валери, как подобает благонравной леди, сумела принять и полюбить. Рассмотрела в генерале достоинства, каких не находила в Адриане: Лис был влюблен в нее, а, кроме того, страшен и суров лицом, несчастен и нуждался в заботе. Валери рода Софьи Величавой… Янмэйцы рождены править, агатовцы — сражаться, дело жизни софиевцев — опекать.
Валери держала мужа под руку и несла себя с королевским достоинством. Адриан не должен заметить и тени ее былых чувств, ведь теперь вся она, без остатка, посвящена супругу. Это казалось ей столь важным делом, что Менсон не сдержал смешок. Генерал покосился на шута. Тогда Менсон извлек из кармана пузырек, открыл и глотнул. Серебряный Лис скривился в презрительной гримасе и отвернулся.
Правда состояла в том, что пузырек был наполнен водой. Семь лет назад пришел тот день, когда снадобье перестало оказывать действие. Когда-то Менсону становилось хорошо от эхиоты, потом — плохо без нее, потом — плохо все время, но без настойки вообще не жизнь. Потом он позабыл, каково это — не принимать настойку, и потому пил бездумно и механично, как дышал. И, продолжая подобие, начинал задыхаться, если пропускал время эхиоты. А потом все выровнялось. Час до глотка ничем не отличался от часа после. Менсон осознал это, когда кто-то пошутил над ним и подменил эхиоту вином, сходным по вкусу. Разницы не было. Снадобье выжгло в нем все, что могло гореть, и утратило силу. С тех пор он носил при себе пузырек воды — без пузырька было все же как-то неспокойно. А когда хотел стать незаметным, просто выдергивал пробку и делал глоток.