Ливень прошел серыми волнами по Лабелину, отбарабанил дробь по черепице, отхлестал тугими струями оконные стекла и ставни, прожурчал улицами, влился лужами в щели под входными дверьми… Покончив с городом, дождь переполз на околицу, и там нашел новую лакомую добычу. Пятьдесят тысяч человек стояли толпой среди поля. За их спинами трепетали шатры и навесы, чадили дымком походные кухни. Перед лицами людей ничего не было, лишь поле да тракт, уходящий на север. Люди ждали чего-то, а может — кого-то, и не смели уйти, не дождавшись. Ливень принялся за них.
— Дождь — это хорошо, — говорил Лосось. Он то и дело теребил бороду, чтобы стряхнуть капли, а те налипали вновь. — Хорошо, братья. Под дождем когти не бьются.
— Этт-то ты с ч-ччего взял? — спрашивал Билли, стуча зубами.
— Им Агата не велит. Когда земля сухая — только держись. По снегу — тоже за милого душу. А по грязи ни в жизнь не будут биться.
Лосось неторопливо огладил бороду, его слова набрали значимости от этого жеста.
— Ну, коли твоя правда, — ответил Весельчак, — то нам гробки. Простоим тут до самой зимы. Кого лихорадка не уложит, те на морозе околеют. А когти явятся на готовенькое. Пройдут себе без печали, только зубы мертвецам повыдирают.
— Зачем?
— А что с нас еще взять? Ни денег, ни доспехов. Копья — и те поганенькие. А зубы хорошие, пригодятся. Вот, глядите!
Весельчак улыбнулся во весь рот, сверкнув белыми резцами. Солдаты согласились: хорошие зубы, какому-нибудь грею вполне сгодятся, а то даже и кайру.
— То-то же. А прочее, кроме зубов, воронам оставят. Вороны нетопырям — что сестры, нетопыри их любят, при любом случае мясцом кормят.
— Заткнись, В-ввесельчак! Чтоб тебя п-первого… — начал Билли и сухо, надрывно закашлялся.
Нетопырями или когтями называли северян — из-за Ориджинского герба: летучей мыши со стрелою в когтях. Поначалу звали еще ледышками или мерзлыми задницами — в первые дни, пока был азарт, пока хорохорились. Нас — полста тысяч, их — восемнадцать. Мы стоим в обороне: грудь колесом, копья частоколом, вот какие молодцы. Они придут с долгого марша, усталые, потрепанные. Напорются на нас — восемнадцать против полста! — да и расшибутся в труху. Дадим мятежнику пинка прямиком под мерзлую задницу — полетит до самой Первой Зимы!
Так говорили и жгли костры, грелись похлебкой, закусывали лепешками, травили байки. Но шли дни и дожди. Земля из черного масла, небо из мешковины. Промокшая одежда не высыхала никогда, отвратно и зябко липла к телу. Стоялось тяжело: мерзнешь, мокнешь, ждешь. К вечеру вымотан, как последний пес. Только и мыслей: согреться да поесть. А Весельчак говорит: