Я лишь на миг роняю голову, ужасаясь как сильно член меня растягивает, удивляясь, как он во мне поместился.

Он раскрыл мои половые губы, растянул под себя так сильно, что хочется кричать «спасите!». Но вместо этого внутри нарастает отчаянный гул.

Всё перепуталось — ярость, стыд, пульсирующее унижение и невыносимое желание, которое поднимается с предательской лёгкостью.

Он наклоняется ближе, прижимается к уху.

— Скажи, что хочешь кончить, джагаси, скажи…

Я близко, я так близко, что кусаю губу, чтобы болью перекрыть эту лавину экстаза, которая подбирается ко мне так близко, готовая перекрыть дыхание и заставить забыть, что этот ужасный человек просто использует меня как мясо. И ничего, ничего в этом нет романтичного. Ничего… Я молчу.

Я выдыхаю. Всё внутри в узле. Пульс бьёт в висках.

Он смотрит в глаза. Я вижу в его взгляде что-то большее, чем просто похоть. Там одержимость. Бешеная, хищная. Он хочет сломать не тело. Душу.

Последний рывок и Тигран хрипит, напряжённый, как натянутая струна.

Он отстраняется, заглядывая мне в глаза, рычит от досады, ускоряясь до такой степени, что вскоре его член оказывается на моем животе, марая его белёсыми каплями семени.

Он заглядывает мне в глаза, на секунду и я сама не знаю, чего жду. Что смилостивится, отпустит, скажет что – то…

— До завтра, — только и говорит он, поднимаясь, заправляя штаны и просто выходя за дверь, оставив меня как использованную игрушку. Но может это и неплохо. Позволяет вспомнить, что я никто и что нужно подождать не так долго, чтобы наконец освободиться.

* * *

На складе пахло картоном, тканью и чем-то кислым — как в подвале, где давно не проветривали. Коробки с новой поставкой громоздились в неопрятные ряды. Я сидела на корточках, вытаскивая блузки, отрывая скобки, выравнивая по цветам. Руки гудели. Спина болела от долгого сидения, но я не жаловалась. Здесь, в этом полутёмном складе, было… безопаснее. Почти тихо. Все ушли на обед, даже Алина. А мне дали поручение — "разобрать мелочь и не мешаться".

Я привыкла к тому, что это значит.

Сквозь узкое окно на стене пробивался блеклый свет, он полосами ложился на бетонный пол. Я двигала коробку за коробкой, когда услышала позади шаги. Сухие, уверенные. Медленные.

Оборачиваюсь. Сердце мгновенно сжимается.

Амир.

Он стоит в дверях. Высокий, щеголеватый, с узким лицом и слишком спокойным взглядом. На нём белая рубашка, чёрные брюки, короткие рукава обнажают загорелые, жилистые предплечья. На пальцах кольца. Губы чуть искривлены в насмешливой полуулыбке.

— Работящая, — произносит он лениво, проходя внутрь и оглядывая беспорядок. — Даже в обед не отдыхаешь?