После первой серии проверок его вернули в комнату без окон. Воды дали больше. Еды почти не хотелось, но он заставил себя съесть хлеб и жидкую похлёбку, потому что слабость становилась врагом не менее опасным, чем Мещеряков. Потом пришёл Кравцов. Его пустили ненадолго, под расписку, как будто он тоже был не человеком, а временным допуском. Он сел на стул, посмотрел на Руднева и сразу понял, что что-то произошло.
— Плохо?
— Ошибся.
— Где?
— На тестовой сводке. Увидел подмену там, где была плохая связь.
Кравцов некоторое время молчал. Потом сказал:
— Ну и хорошо.
— Хорошо?
— Если бы вы опять всё угадали, я бы сам начал думать, что вы немецкая зараза или святой. А с обоими в органах разговор короткий.
— Я мог бы ошибиться на настоящем деле.
— Могли. И ещё ошибётесь. Вопрос, будете ли вы после этого продолжать думать или начнёте верить, что вам небеса докладывают.
Руднев посмотрел на него. Кравцов грубил, но в этой грубости было странное утешение. Не мягкое, не доброе. Рабочее.
— Небеса здесь ни при чём, — сказал он.
— Вот и держитесь этого.
Он хотел добавить что-то ещё, но дверь открылась, и появился Ратников. Кравцов встал. Ратников не стал его выгонять, что само по себе было знаком.
— Вторая серия проверок завтра, — сказал майор. — Сегодня достаточно. Гордеев считает вас возможным источником с частичной травматической дезориентацией и повышенной аналитической активностью. Это лучше, чем немецкий пророк.
— Рад, что моя медицинская странность устраивает комиссию.
— Не устраивает. Но пока пригодна.
Руднев устало усмехнулся.
— Опять пригодность.
— А вы всё ещё ждёте признания вашей человеческой сложности?
— Уже нет.
— Ждите. Но не от нас.
Кравцов хмыкнул. Ратников положил на стол небольшой лист.
— Это список вопросов на завтра. Не ответы. Вопросы. Читайте. Думайте. Не пишите, если больно. Запоминайте. Нас интересует источник сводки одиннадцатого июля, техническая остановка поезда, поздняя правка сто восемьдесят четвёртого, и регистрация вашего протокола. Вы будете давать не общие рассуждения, а проверочные направления.
Руднев взял лист. Пальцы плохо сгибались. На бумаге были четыре пункта. И под каждым — пустое место. Пустота выглядела почти обвинением.
— Майор, — сказал он. — Если история уже меняется, мои знания будут всё менее точными.
Ратников замер. Кравцов повернул голову.
Опасно. Очень опасно. Фраза вырвалась из внутреннего страха и почти коснулась запретного. «История меняется» — кто так говорит? Человек, который считает себя внутри истории? Или человек, который знает её заранее?
— Объясните, — сказал Ратников тихо.