Третья сводка оказалась ловушкой иного рода. В ней не было вражеской подмены. Были реальные, естественные противоречия военного хаоса: плохая связь, разрыв между данными о пути и данными о составе, запаздывающая информация о налёте, небрежная формулировка в приложении. Руднев, уставший, напряжённый, уже настроенный видеть Счетовода в каждой косой строке, указал на возможную преднамеренную задержку состава у малого узла. Он выстроил объяснение: если задержать здесь, соседний маршрут освободится для неизвестного груза; возможно, готовится «бумажное окно». Гордеев дал ему договорить. Ратников тоже. Потом майор положил перед ним дополнительный лист.
— Это исходная справка. Задержка возникла из-за разрушенного моста, сведения о котором поступили с опозданием. Никакого неизвестного груза. Никакого бумажного окна. Обычная плохая связь.
Руднев замолчал.
— Вы ошиблись, — сказал Гордеев.
— Да, — ответил он.
Это «да» далось тяжелее, чем он ожидал. До этой минуты каждая его крупная догадка либо подтверждалась, либо оставалась открытой. Теперь перед ним лежала ошибка. Не смертельная, учебная, возможно, даже специально подготовленная для проверки. Но всё равно ошибка. И от неё внутри пошёл холод. Потому что если он может ошибиться здесь, в комнате без окон, на обезличенной сводке, то может ошибиться и там, где будут люди, эшелоны, дети на чемоданах, Нина Орлова, Лапшин, Дубровка, Москва. Знание будущего не делает его безошибочным. Более того, будущее уже начало меняться. Берёзовская не сгорела. Сто восемьдесят четвёртый задержан. Орлова не подписала. Мещеряков отрезан. Поезд избежал следующей, возможно, засады. Каждое его вмешательство сдвигало карту, которую он помнил. Чем больше он спасает, тем меньше знает.
Эта мысль была страшнее второго доклада.
Ратников смотрел на него внимательно.
— Что вы поняли?
— Что начинаю видеть схему там, где её нет.
— Ещё.
Руднев поднял глаза.
— Что если я буду кричать «Счетовод» на каждую ошибку, я сделаю именно то, чего хочет второй доклад: парализую работу и превращу себя в источник паники.
— Ещё.
Он помолчал. Сказать это было трудно.
— Что мои выводы не достаточны без проверки. Даже когда мне кажется, что я прав.
— Хорошо, — сказал Ратников.
Гордеев записал. Очкарик тоже. Руднев вдруг понял, что эта ошибка, возможно, спасает его больше, чем очередное блестящее попадание. Слишком точный человек невозможен. Слишком полезный источник похож на мину. Ошибка делает его живым, ограниченным, проверяемым. Но внутренне от этого легче не стало. Он не хотел ошибаться ценой реальных людей.