Ратников не отрывал взгляда.

— Хорошая версия. Слишком быстро пришла.

— Потому что я думаю об этом с Берёзовской. Мы всё время опаздываем к бумагам, которые написаны после смерти. Лапшин хотел оставить бумаги, которые работают до.

Кравцов, стоявший у стены, тихо сказал:

— До пожара.

— Да. До пожара. До протокола. До удобного виновного.

Ратников наконец развязал бечёвку и разложил содержимое на столе. Руднева допустили смотреть, но не трогать. Первой была записка Лапшина. На этот раз почерк был более уверенный, чем на тайниковой фразе, видимо, написано не в спешке. Бумага пожелтела по краям, но была целой.

«Если дошло до Москвы, ищите не того, кто подписывает. Ищите того, кто исправляет до подписи».

Руднев прочитал строку несколько раз. Она была настолько точной, что почти больно было смотреть. Не того, кто подписывает. Не Лосева в чистом виде, если он только дал справку. Не начальника сводной группы, если он утвердил готовое. Не следователя, который поставил подпись под протоколом, если текст пришёл уже подготовленным. Ищите того, кто исправляет до подписи. Того, кто имеет доступ к черновику, к предварительной сводке, к проекту протокола, к приложению, которое потом станет основанием. Человек до подписи — вот он, настоящий невидимый властитель бумаги. Он не оставляет окончательной фамилии внизу. Он двигает смысл до того, как ответственность получает лицо.

— Лапшин был близко, — сказал Руднев.

— Или хотел, чтобы мы так думали, — ответил Ратников.

— Да. Но фраза верная независимо от его мотивов.

— Согласен.

Блокнот Лапшина был маленьким, в тёмной обложке, со страницами, исписанными мелким сжатым почерком. Прямых фамилий там было мало. Лапшин, похоже, понимал, что блокнот может попасть не в те руки. Вместо фамилий — условные обозначения: «Путь», «Связь», «Сводка», «Следствие», «Рапорт», «Окно», «Покойник», «Мост». Рядом — даты, номера, иногда инициалы, иногда странные значки: черта, точка, двойной угол, круг в квадрате. На нескольких страницах фигурировали отделы, связанные со сводками Наркомата путей сообщения, военными перевозками, эвакуацией промышленности, внутренней регистрацией срочных пакетов и следственными материалами по «вредительским» версиям. Всё было не доказательством в судебном смысле, а картой подозрений, составленной человеком, который боялся умереть раньше, чем успеет объяснить карту.

Руднев смотрел на эти условные обозначения и узнавал некоторые почти физически. «Мост» — Орлова. Лапшин так и называл её в разговоре. «Покойник» — возможно, сам Руднев как будущий мёртвый виновный. Или любой удобный виновный, которого готовят заранее. «Окно» — Дубровка, ложный пропуск. «Рапорт» — Жданов. «Следствие» — Мещеряков. «Путь» — Лосев или его линия. «Сводка» — НКПС, одиннадцатое июля. А кто тогда «Исправитель»? На одной из страниц, рядом с датой одиннадцатого июля, стояли две буквы: «И. д/п.» Руднев не знал, что это значит. Исправляет до подписи? Исправитель до подписи? Или инициалы? Ратников сразу закрыл страницу листком.