— Это отдельно, — сказал он. — Не спешите присваивать смысл.

— Лапшин сам написал: кто исправляет до подписи.

— Да. Но если вы сейчас решите, что «И» — Исправитель, через час будете видеть его в каждой строке. Вы уже ошибались на тестовой сводке.

Руднев сжал зубы. Удар был точный, но нужный. Он кивнул.

— Верно. Проверять.

— Именно.

Микроплёнки пока не могли просмотреть прямо в комнате. Их унесли в специальное отделение, под расписку и охрану. Ратников сообщил только, что футляр был спрятан в двойном дне ячейки, а сверху лежал блокнот и записка, то есть Лапшин явно хотел, чтобы даже при поверхностной зачистке часть материалов могла остаться незамеченной. Или наоборот — чтобы нашли блокнот и не стали искать дальше. С Лапшиным теперь уже ничего нельзя было принимать как простое действие. Он оставлял слои. И каждый слой мог быть и правдой, и ловушкой, и страховкой, и способом заставить охотников за ним проявиться.

— Почему он не передал это прямо наверх? — спросил Кравцов.

Ратников посмотрел на него.

— Потому что не знал, где именно наверх становится безопасным.

— Или знал, что нигде, — сказал Руднев.

Майор не возразил. Это молчание было выразительнее согласия.

Одна из фотографий оказалась снимком группового совещания по эвакуационным вопросам. Несколько человек за столом, карты, телефоны, листы. Лосев был там — чуть сбоку, в профиль. Жданов тоже, краснолицый, уверенный. Ещё два лица Руднев не знал. На обороте фотографии Лапшин поставил пометки: «Путь», «Рапорт», «Сводка?», «И. д/п.?» Вопросительные знаки показывали, что он не был уверен. Вторая фотография — коридор или зал ожидания, возможно, вокзал. На переднем плане человек с портфелем, снятый издалека. Лицо размыто. На обороте: «17 видел дважды. Не свой курьер». Ратников тут же распорядился отдать снимки на увеличение, насколько возможно.

Карточка с надписью «Завтра — в особую папку» была написана другим карандашом, более мягким, почти синим. Рядом стояла дата, но не полная: «после Б.» Или «после Б-ской». Берёзовская. После Берёзовской. Значит, Лапшин предполагал, что после Берёзовской должен появиться материал «Завтра». Если Берёзовская сгорит, это может стать доказательством схемы? Или если Берёзовскую удастся предотвратить, тогда материалы о будущих ударах надо выводить в особую папку? Руднев чувствовал, как слово «Завтра» обрастает значениями, и каждое было опасным.

— Он мог готовить не доклад, а серию предупреждений, — сказал Руднев. — Берёзовская была не концом, а первой проверкой. Если по ней подтвердится, что сводки подменяют до события, дальше нужно собирать не прошлые преступления, а будущие угрозы. Завтра — то, что ещё можно изменить.