Ратников медленно произнёс:
— «Будущие угрозы» — допустимо. «Будущие события» — нет.
— Я понимаю.
— Не всегда. Вы слишком тянетесь к слову «будущее».
Руднев замолчал. Ратников снова попал слишком близко. Андрей тянулся к этому слову не потому, что оно красиво, а потому что оно было его настоящим происхождением. Но в московской комнате это слово должно было носить форму «предупреждения», «прогноза», «оперативного расчёта», «угрозы ближайших суток». Нельзя говорить: я знаю завтра. Можно говорить: по этим основаниям завтра возможно. Разница между жизнью и психиатрической или следственной изоляцией лежала в одном глаголе.
— «Завтра» как кодовая папка, — сказал он осторожно. — Не как мистика. Рабочее название материалов о предупреждаемых событиях.
— Лучше, — сказал Ратников. — Так и запишем пока.
Кравцов подошёл к столу, наклонился над блокнотом и ткнул пальцем в одну из строчек, забыв, что трогать нельзя. Ратников ударил его взглядом, и Кравцов убрал руку, но строчку уже заметили все. Там было написано: «11/VII — сводка. Б. — закр. П. Окно — 184. Завтра — только если П. жив?»
П. Руднев? Покойник? Павел? Если П. жив. Если Павел жив. Лапшин допускал, что Павел может выжить? Или наоборот, что материалы «Завтра» нужно поднимать только в случае, если удобный виновный не будет закрыт? Руднев смотрел на эту запись и чувствовал, как сжимается горло. Настоящий Павел, прежний Павел, ещё до прихода Андрея, уже был в расчётах Лапшина как возможная точка развилки. Если П. мёртв — один порядок действий. Если П. жив — другой. Не потому, что Лапшин знал о попаданце, конечно. А потому что живой Руднев мог подтвердить или продолжить линию, которую сам начал. Андрей снова почувствовал этот болезненный долг: не он придумал «Завтра». Не он первым увидел, что после Берёзовской нужно смотреть дальше. Он просто оказался тем, кто проснулся в Павле в момент, когда «если П. жив» стало действительностью.
— Он на меня рассчитывал, — сказал Руднев.
Ратников резко посмотрел на него.
— Не спешите. «П» может быть чем угодно.
— Может. Но если это Павел, то Лапшин рассчитывал не на меня как на спасителя. На то, что живой Руднев сможет подтвердить ход к Берёзовской и протоколу. Или хотя бы не даст закрыть дело.
— Это предположение.
— Да.
— Пометим как предположение. Без эмоциональных выводов.
Кравцов, однако, смотрел на Руднева иначе. Он, кажется, тоже понял, почему эта строка задела. Семён Ильич не был тонким человеком в обычном смысле, но за последние дни научился замечать, где бумага касается человека так, что тот на секунду перестаёт быть источником.