— Семён Ильич, — сказал он. — Если найдут Лапшина живым, вы будете присутствовать?
— Если Ратников разрешит.
— Спросите его.
— Зачем?
Руднев помолчал.
— Потому что я не знаю, кем был Павел Руднев до ареста до конца. Нина помнит его как человека. Лапшин знал его по делу. Возможно, знал то, что Павел никому не сказал. Мне нужно понять, что он начал. И что я продолжаю.
Кравцов смотрел на него дольше обычного.
— Вы опять говорите о себе в третьем лице.
— Знаю.
— В Москве за это однажды уцепятся крепче.
— Знаю.
— А я всё думаю, почему вы после подвала стали другим. Иногда кажется: человек просто дошёл до края и вернулся. Иногда — что не вернулся.
Руднев почувствовал холод. Кравцов сказал это без подозрительной жёсткости Ратникова, без профессиональной проверки Гордеева, без личного узнавания Нины. Просто как человек, который сидел напротив в первой комнате допроса и теперь видел слишком много несовпадений.
— А вам какой вариант удобнее? — спросил Руднев.
Кравцов пожал плечами.
— Удобные варианты я теперь стараюсь проверять.
Это было почти смешно и почти страшно. Семён Ильич поднялся.
— Отдыхайте. Если будет что-то новое, скажу столько, сколько разрешат.
— Или столько, сколько сами решите?
— Не наглейте. Это московский воздух плохо действует.
После его ухода Руднев долго сидел в темноте. Затем включил лампу и снова прочитал признание Лапшина. Теперь он видел в нём не только угрозу, но и устройство. Бумага пыталась заменить человека до того, как человек войдёт в комнату. Если Лапшина найдут мёртвым, признание переживёт его и станет официальным голосом. Если найдут живым, но сломанным, ему придётся спорить со своей же подписью. Если не найдут вовсе, бумага останется единственной версией. Счетовод снова делал то, что умел лучше всего: ставил объяснение впереди реальности, чтобы реальность потом вынуждена была оправдываться.
Руднев взял карандаш и начал писать краткую записку для особой папки:
«Документ, представленный как признание Лапшина М. Г., содержит признаки предварительно подготовленной версии. Основания проверки: совпадение формулировок со вторым докладом, зарегистрированным ранее; несоответствие языка известным запискам и устным формулировкам Лапшина; превращение Орловой из невольного канала в сознательное связное лицо; отсутствие конкретики по механизму правок до подписи при избытке общих обвинительных формул. Требуется установить путь документа, лицо, подготовившее текст, обстоятельства получения подписи и временное соотношение с сообщением о возможном нахождении Лапшина живым».