— А если даст слишком много?
— Тогда мы узнаем, что утечка глубже, чем думали.
Ратников кивнул.
— Хорошо. Проверим канал отдельно.
Он пошёл к двери, но Руднев остановил его:
— Виктор Сергеевич.
Майор обернулся.
— Найдите его живым.
Это прозвучало не как служебное предложение, а почти как просьба. Ратников не любил просьб. Они не давали проверяемого действия. Но сейчас не стал отвечать холодно.
— Постараемся.
После его ухода Руднев сел на койку. В комнате без окон было тихо, но теперь тишина казалась не пустой, а наполненной движением. Где-то по Москве шли люди Ратникова. Где-то проверяли раздел «Завтра». Где-то сличали почерк на обрывке. Где-то искали Сурина и тех, кто был ближе Сурина. Где-то Нина Орлова, возможно, вспоминала ещё одну фразу Лапшина. Где-то Кравцов раздражённо доказывал очередному московскому сотруднику, что сахар не является оперативной необходимостью. А где-то Михаил Григорьевич Лапшин, живой или уже превращаемый в бумажного мертвеца, ждал ответа на собственный вопрос: можно ли доверять тем, кто нашёл его след, если Счетовод давно сидит в своих.
Руднев подошёл к умывальнику и посмотрел в зеркало. Чужое лицо Павла Андреевича уже не казалось таким чужим, как в первые дни. Это было плохо и хорошо одновременно. Андрей привыкал носить его. Привыкал к голосу, к памяти, к сухой линии рта, к упрямству, которое, возможно, принадлежало уже обоим. Но Лапшин мог вернуть границу. Рассказать, где заканчивался Павел и начиналась та пустота, в которую вошёл Андрей. Мог сказать, чего Павел хотел до ареста. Чего боялся. Что оставил незавершённым. Кому доверял. Почему втянул Нину. Насколько близко подошёл к Исправителю. И главное — знал ли он, что сам уже стал будущим удобным покойником.
Андрей не был уверен, что хочет услышать все ответы. Но знал, что обязан.
На столе лежала копия признания Лапшина. Чужой голос, напечатанный правильными словами. Руднев взял лист, перечитал и сверху карандашом написал: «Не верить протоколу». Затем остановился. Эта фраза уже была в тайнике. Уже стала почти клятвой. Но теперь получила новое значение. Не верить не потому, что протокол обязательно ложь. Не потому, что всякая бумага враг. А потому, что человек всегда сложнее объяснения, которое появляется слишком вовремя. Потому что бумага способна пережить живого и вытеснить его из собственной жизни. Потому что Счетовод побеждает не тогда, когда убивает свидетеля, а тогда, когда заставляет мёртвого говорить нужными словами.
Руднев положил карандаш.
Лапшин был жив. Возможно.
Этого было недостаточно для надежды.