— Вы поедете, — сказал Ратников.

Руднев не сразу поверил, что услышал правильно. В комнате без окон, где последние дни каждое его перемещение обсуждалось как транспортировка опасного предмета, такое решение казалось почти невозможным. Он сидел за столом, над листами по сводному отделу, и несколько секунд просто смотрел на майора.

— Вы сами сказали, что моё появление подтвердит наблюдателям: мы проглотили наживку.

— Сказал.

— Что изменилось?

— Наживку уже проверили. След настоящий. В квартире был раненый человек, вероятно Лапшин. Но есть ещё одна причина. Если наблюдение осталось, оно ждёт не просто группу. Оно ждёт вас.

Кравцов, стоявший у двери, нахмурился.

— И поэтому мы повезём его прямо под чужие глаза?

— Не прямо. И не сразу. Официальная группа зайдёт первой. Наружное наблюдение будет стоять заранее. Руднев появится позже, в другой машине, только если квартира действительно даст материал, который требует его памяти. Если наблюдатель ждёт именно его, мы увидим реакцию.

Руднев понял логику, но легче от этого не стало. Ратников собирался использовать его как приманку. Не в переносном смысле, не как источник, чьи сведения проверяют на бумаге, а буквально: привести к дому Лапшина человека с перебинтованными руками и посмотреть, кто дёрнется. Странно было возмущаться после всего пережитого. В Берёзовской его собирались сделать мёртвым основанием. В Москве его превратили в проверяемый инструмент. Теперь инструмент становился наживкой. И всё же мысль о том, что кто-то уже ждёт его возле чужого дома, неприятно стянула позвоночник холодом.

— Если наблюдатель увидит меня, он передаст сигнал, — сказал Руднев.

— Именно.

— И если мы перехватим сигнал, узнаем канал.

— Если повезёт.

— А если не повезёт?

Ратников посмотрел на него без выражения.

— Тогда, возможно, узнаем хотя бы, насколько глубоко противник понимает ваши действия. После Каменного это нужно знать не меньше, чем содержимое квартиры.

Кравцов мрачно сказал:

— Сначала вы учили его не считать себя незаменимым. Теперь везёте показывать в окне, как редкого зверя.

— Семён Ильич, если вы хотите предложить лучший способ выявить наблюдение, предложите.

Кравцов промолчал. Лучшего способа не было. Он это понимал и злился именно поэтому.

Дом у старого сада встретил их тишиной, которая не была настоящей. В Москве военного времени тишина вообще редко означала отсутствие людей. Скорее она означала, что люди заняты слишком важным или слишком обычным, чтобы разговаривать громко. Где-то за оградой плакал ребёнок. На соседнем дворе женщина выколачивала половик короткими сердитыми ударами. В глубине сада скрипела калитка. Над крышами висело мутное летнее небо, светлое, но уже тронутое вечерней серостью. С улицы тянуло пылью, тёплой древесиной, канализацией, яблоневыми листьями и далёким угольным дымом. Дом стоял чуть в стороне, деревянный, двухэтажный, с кирпичным нижним поясом, облупившейся краской и верандой, которую давно превратили в общий проход. Никакой романтики старой Москвы в нём не осталось. Только усталость материала, который держится потому, что людям всё ещё негде жить лучше.