Руднев приехал второй машиной, как и планировал Ратников. Первая группа уже вошла внутрь. Кравцов сидел рядом, не скрывая раздражения. Двое сотрудников расположились впереди, ещё один — у задней дверцы. Сам Ратников находился не с ними, а в соседнем дворе, где руководил наружным кольцом. Рудневу выдали чистую гимнастёрку без знаков различия, но перебинтованные пальцы скрыть было невозможно. Повязки стали его отличительным знаком, почти таким же явным, как фотография в деле. Человек с перевязанными руками. Если наблюдатель действительно ждал его, достаточно было увидеть, как он выходит из машины.

— Не спешите, — сказал Кравцов. — И не смотрите по сторонам слишком явно.

— Я знаю.

— Вы многое знаете. Это не всегда помогает.

— После Каменного можете не напоминать.

Кравцов на секунду отвёл взгляд. Фамилии погибших всё ещё стояли между ними, даже когда никто не произносил их вслух. Потом он открыл дверцу.

— Пошли.

Руднев вышел и сразу почувствовал себя слишком заметным. Улица была почти пуста, но именно поэтому каждый взгляд казался возможным сигналом. Мужчина у сарая чинил колесо. Девочка с ведром шла к колонке. Старуха сидела на лавке у соседнего подъезда и следила за всем с тем бесстрастным любопытством, которое пережило уже не одну власть и не одну эпоху. В глубине сада мелькнул человек в кепке, но исчез за деревьями прежде, чем Руднев успел понять, случайный ли это жилец. Кравцов двигался чуть впереди и справа, будто просто сопровождает больного сослуживца, однако рука его оставалась близко к кобуре.

В квартиру вели не через парадную лестницу, а через двор, как было указано на обгоревшем клочке. Вторая лестница оказалась узкой, деревянной, с потемневшими ступенями и запахом влажной штукатурки. На площадке стояло ведро, лежала детская тряпичная игрушка без одного глаза, у стены висело старое пальто, которое, возможно, принадлежало кому-то из жильцов, а возможно, было оставлено как условный знак. Дверь квартиры уже вскрыли. У порога стоял человек Ратникова и молча пропустил их внутрь.

Квартира состояла из двух комнат и крошечной кухни. В первой ещё сохранялись остатки обычной жизни: железная кровать с продавленной сеткой, стол, два разномастных стула, шкаф, покрытый скатертью сундук, фотография незнакомой семьи на стене, несколько книг, пустая банка из-под крупы, чашка с засохшим чайным следом. Но поверх быта лежали следы недавнего укрытия. На столе — бинты, часть упаковки от лекарства, ножницы, бутылка со следами спирта. В тазу под кроватью — вода, розовая от крови. На полу возле окна — несколько капель, уже потемневших. В печи — свежая зола. На подоконнике — разбитая линза от очков. На спинке стула — мужская рубашка, разрезанная сбоку, чтобы добраться до раны. Квартира была пуста, но пустота ещё не успела стать холодной. Люди ушли недавно. Возможно, несколько часов назад. Возможно, меньше.