— Кравцов. Да. Лосев?.. Где?.. В кабинете? Что значит, в печи?.. Жив? Ранение? Куда?.. Плечо. Хорошо. Портфель?.. Карта?.. Пропуска?.. Маршруты? Номера диктуйте. Медленнее. Берёзовская есть? Дальше. Сто восемьдесят четвёртый. Дубровка. Ещё? Пишите отдельно и везите. Нет, по телефону не всё. Лосева держать живым. Врача дать. Никого к нему без разрешения. Всё.

Он положил трубку. Лицо его было каменным, но глаза выдали главное: снова подтверждение.

— Лосева взяли в кабинете, — сказал он. — Пытался сжечь бумаги. При задержании потянулся к пистолету, ранен в плечо. В портфеле — карта узлов, пропуска, копии маршрутов. Берёзовская есть. Ещё несколько составов. Один отмечен особо: номер сто восемьдесят четвёртый, через Дубровку.

Капитан повернулся к Рудневу.

— Что такое Дубровка?

— Пока не знаю.

— Плохо.

— Было бы хуже, если бы я сказал, что знаю.

Кравцов тихо хмыкнул, но без веселья. Капитан не улыбнулся.

— Состав?

— Надо смотреть груз, время, почему отмечен. Если Берёзовская должна была сгореть, Дубровка может быть следующим ударом. А может быть тем, что должно пройти. Схема не обязана состоять только из уничтожения. Иногда важнее доставить человека или документ.

Он сам удивился, что сказал это. Мысль пришла не из прямого знания, а из логики. Если Счетовод действительно считает последствия, он будет не только ломать, но и проводить нужное. Война документов требует не только уничтожения бумаг, но и доставки бумаг туда, где они станут новыми основаниями.

Капитан медленно кивнул.

— Записать.

Молодой сотрудник записал. Кравцов снова закурил. Руднев заметил, что у старшего лейтенанта дрожат пальцы. Не от страха, скорее от недосыпа и злости. Или от того, что его привычный мир начал проседать. В этом мире предатель должен был быть предателем, признание — признанием, следователь — тем, кто вскрывает ложь силой, а не тем, кого используют для чужой фабрикации. Теперь всё смешалось.

— Кравцов, — сказал Руднев тихо.

— Что?

— Кто торопил мой протокол?

В комнате стало совсем тихо. Капитан поднял глаза. Кравцов не сразу ответил. Он затянулся, медленно выпустил дым и посмотрел на серую папку с неподписанным признанием.

— Вопрос не ко времени.

— Именно ко времени. Если Берёзовская должна была сгореть ночью, а меня должны были закрыть как виновного, протокол нужно было иметь до утра. Кто требовал спешить?

Кравцов смотрел на него тяжело. В этом взгляде было предупреждение: не лезьте, не туда, не сейчас. Но было и другое — понимание, что вопрос правильный.

— Мещеряков, — сказал он наконец. — Виктор Савельевич. Следственная часть. Первичные материалы шли через него. Он передал, что дело ясное, время военное, тянуть нельзя.