Фамилия из списка ожила. Мещеряков. Пустота, аккуратные усики, тяжёлые веки? Может быть. Руднев не стал давить. Пока одной фамилии достаточно. Слишком много нитей сразу рвут руку.

— Его надо не предупреждать, — сказал он. — Если он связан, он уже ждёт известия о Берёзовской. Если Берёзовская не сгорела, он начнёт менять версию.

Капитан встал.

— Кравцов, Мещерякова не трогать напрямую. Наблюдение. Все его звонки, все перемещения, все запросы по делу Руднева. Если полезет к протоколу — задержать на месте.

Кравцов кивнул.

— Есть.

Руднев понял, что старый протокол снова стал наживкой. Его смерть, не случившаяся вовремя, теперь могла привести к тому, кто торопил её. От этой мысли стало не легче, но как-то яснее. В этой войне нужно было использовать даже собственный приговор, если другой возможности не было.

Вскоре пришёл ещё один звонок с Берёзовской. Кравцов слушал, и на этот раз его лицо изменилось иначе: не просто подтверждение, а что-то похожее на запоздалое осознание масштаба.

— Повторите время. Когда вывели?.. Когда налёт?.. Сколько?.. Потери?.. Состав цел? Оборудование?.. Специалисты? Понял. Доклад письменно. Немедленно.

Он положил трубку и некоторое время не говорил. Капитан сам спросил:

— Что?

— Состав вывели с опасного пути за сорок минут до налёта. Бомбили станцию и складскую сторону. Пакгауз повреждён, два пустых вагона сгорели, складская будка, несколько раненых. Основной состав цел. Оборудование цело. Людей успели убрать.

Сорок минут. Руднев услышал эти слова и вдруг перестал дышать. Не образно. Действительно на несколько секунд не смог вдохнуть. Сорок минут — такая ничтожная величина в масштабе войны, где операции длились неделями, фронты рушились на сотни километров, города падали, армии исчезали в котлах. И одновременно — целая вечность для тех людей, которые должны были сидеть в вагонах, когда бомбы начнут рвать станционные пути. Сорок минут отделили их от огня. Сорок минут, купленные его догадкой, чужой памятью Павла, страхом Андрея, недоверием Кравцова и тем, что кто-то на Берёзовской всё-таки успел выполнить распоряжение.

Он опустил голову. Его начало трясти. Не красиво, не сдержанно, не по-геройски. Тело дрожало мелко и унизительно, как после холода или лихорадки. Он хотел остановить эту дрожь, но не мог. Перед глазами вдруг возникла не Берёзовская, которой он никогда не видел, а девочка на чемодане из будущего сна, младшая дочь Андрея с игрушкой, жена, сообщение без ответа. Потом — люди в вагонах 1941 года, специалисты, женщины, дети, рабочие, охрана, станки, ящики. Они не узнают, что должны были умереть. Может быть, это и есть лучшее спасение: когда спасённый не знает, насколько близко прошёл огонь.